Ульяна Соболева – Люболь 3. Страсть цыгана (страница 12)

— Издалека.

— Возраст?

— Совсем маленький. Недели… не знаю.

— Волосы, глаза, приметы.

— Он был завернут. Только жена монаха держала его и никому не давала.

— А Даниил зачем приходил?

— Увидел что-то за ухом ребенка. Потом будто взбесился. Велел молчать и готовить машину.

За ухом.

Ольга однажды, еще беременная, положила мою ладонь себе на живот и сказала, что у Лебединских дети рождаются с красным полумесяцем возле левого уха. Тогда я рассмеялся, назвал их всех мечеными дьяволами и пообещал проверить сына сам. Я не проверил. Не был рядом. А теперь эта забытая фраза поднялась из памяти и сомкнулась вокруг горла.

— Какое ухо?

— Левое, кажется.

Я поднялся. Мир стал ослепительно ясным и невыносимо хрупким. Мне хотелось назвать это совпадением, прежде чем надежда разорвет меня изнутри, но цыганская кровь не верила в совпадения. Старые женщины в Огнево говорили: если мертвый зовет тебя голосом живого, не закрывай уши — иногда судьба возвращает долг.

— Не сейчас. Сначала Ольга.

— Убери руку.

— Баро, посмотри на меня. Если она под лекарством, ей нужен врач, а не твоя месть. Найдем женщину, потом младенца, потом ты хоть весь Храм разбери на камни.

Я ненавидел его за правоту. Ненавидел каждого, кто вынуждал выбирать, кого спасать первым. Моя семья должна была находиться в одном доме, под моей рукой, а не быть разбросанной по чужим комнатам и могилам, словно после взрыва.

Я пошел к последней двери слева. Заперта. Изнутри раздался глухой удар, потом еще один.

— Откройте! Где моя дочь?!

Ее голос.

Я замер. Все звуки исчезли: выстрелы, колокол, топот людей. Осталась только Ольга за дверью, живая, обезумевшая от горя, и мое сердце, которое вдруг вспомнило, что умеет болеть.

— Отойди, рыжая.

Тишина.

— Ману?.. — так тихо, что я скорее прочел имя по движению собственной крови, чем услышал.

— От двери отойди. Сейчас войду.

— Нет.

Я прикрыл глаза. Вот она. Даже запертая, избитая и загнанная в угол, первым словом для меня выбрала отказ. Моя проклятая гордость едва не рассмеялась от облегчения.

— Не беси меня, Ольга.

— Там Мира. Они забрали ее. Найди дочь.

— Сначала вытащу тебя.

— Я сказала — Миру!

— А я сказал — тебя. Ты еще не поняла, кому принадлежишь?

— Поняла. Себе.

Я выстрелил в замок.

Дверь распахнулась, ударившись о стену. Ольга стояла у окна босая, в черном платье, с растрепанными огненными волосами, похожими на пламя после пожара. Худая до боли. Белая кожа почти просвечивала, на скуле наливался синяк, губа была разбита, на запястьях темнели следы пальцев. Ее глаза — те самые, бирюзовые, невозможные — казались огромными на измученном лице.

Красота ударила под дых. Не нежная, не беспомощная — страшная в своем разрушении. Так выглядит храм после осквернения: разбитый, залитый кровью, но все еще способный заставить грешника упасть на колени.

Она увидела синюю краску на моем лице, автомат в руке, кровь на одежде и отшатнулась. Всего на полшага, но я заметил. Меня будто протащили голым телом по битому стеклу. Раньше она боялась монстра во мне. Теперь смотрела так, словно я и был тем чудовищем, которое пришло добить ее после всех остальных.

— Где Мира? — спросила она.

Не «ты жив». Не «почему пришел». Даже не «сын умер». Только дочь.

— Мои люди ищут.

— Твои люди умеют только отнимать.

— Мои люди сейчас умирают во дворе, чтобы открыть твою дверь.

— Я не просила.

— Ты вообще никогда не просишь. Просто исчезаешь, врешь, уносишь моего ребенка, а потом ждешь, что я догадаюсь, где тебя хоронят.

Она вздрогнула, как от пощечины. Я понял, что сказал, но поздно. Ее лицо стало пустым.

— Не произноси о нем ни слова.

— Почему? Он был моим сыном.

— Был? — губы задрожали. — Для тебя он стал сыном возле могилы. А до нее был помехой, которой я должна была избавиться, чтобы твоя месть оставалась чистой.

— Я не знал.

— Потому что не захотел услышать!

Ее крик разрезал меня от горла до паха. Она схватила со стола стакан и швырнула. Я не уклонился. Стекло разбилось о плечо, вода стекла по куртке.

— Ты сказал, что убьешь моего ребенка! — Ольга двинулась ко мне, пошатываясь, но каждое слово било точно. — Я слышала тебя, Ману. Я носила его под сердцем и каждую ночь представляла, как ты вырвешь его у меня из рук. Я бежала не от тебя — от отца, который заранее ненавидел собственного сына!

— Я говорил в ярости.

— А я рожала в крови. Разницу чувствуешь?

Я схватил ее за плечи. Не чтобы причинить боль — чтобы удержать, потому что она качнулась, а вместе с ней накренился весь мир.

— Где он умер? Кто был рядом?

— Отпусти.

— Ответь.

— Ты опоздал.

Два слова. Всего два, а внутри меня что-то лопнуло с таким звуком, будто рухнул дом, в котором я собирался когда-нибудь жить. Я притянул ее ближе. От Ольги пахло холодом, кровью, молоком и ладаном. Грудь под платьем была влажной, тело горело лихорадкой. Она ударила меня в грудь, потом еще раз, но я не отпустил.

— Ненавижу тебя, — прошептала она.

— Поздно. Я уже приехал.

— За чем? За своей вещью?

— За всем, что мое.

Она засмеялась, и этот смех оказался хуже плача.

— Твоего больше нет. Сын лежит в земле. Миру забрали. А я… — ее пальцы впились мне в куртку, не то отталкивая, не то удерживаясь, — я умерла там вместе с ним.