Ульяна Соболева – Измена. Ты нас потерял! (страница 3)

Прошла неделя с того дня, когда я выгнала свекровь. Вадим так и не спросил, что случилось. Галина Петровна, видимо, не позвонила ему жаловаться — или позвонила, но он не счёл нужным обсудить это со мной. Мы вообще мало что обсуждаем в последнее время. Говорим о Мише, о счетах, о том, что нужно купить молоко. Бытовая шелуха, за которой прячется пустота.

Сегодня — вторник. Обычный декабрьский вторник, серый и промозглый. За окном — та особая московская слякоть, когда снег смешивается с грязью и превращается в бурое месиво под ногами. До Нового года — чуть больше двух недель, но я не чувствую никакого праздника. Только усталость. Тупую, свинцовую усталость, которая въелась в кости.

Миша сидит на полу в гостиной, раскладывает карточки с картинками. Это часть его терапии — сопоставлять изображения, учиться распознавать эмоции. На одной карточке — улыбающееся лицо. На другой — грустное. На третьей — злое.

Он безошибочно кладёт их в нужные стопки. Мой сын не говорит, но он понимает. Больше, чем кажется. Больше, чем думают те, кто смотрит на него и видит только диагноз.

— Молодец, солнышко, — говорю я, садясь рядом. Не слишком близко — в его зоне комфорта.

Он не смотрит на меня, но его пальцы на секунду замирают над карточкой с грустным лицом. Потом продолжают движение.

Я думаю: он знает. Каким-то шестым чувством, недоступным обычным людям, мой сын знает, что его мама — эта женщина с грустным лицом на карточке.

Телефон звонит в половине одиннадцатого. Номер незнакомый, но с московским кодом.

— Алло?

— Анастасия Дмитриевна? — женский голос, официальный. — Это нотариальная контора Петровой. Вы оставляли заявку на консультацию по разделу имущества.

Меня будто окатывает ледяной водой.

Я не оставляла никакой заявки. Не в этой жизни, во всяком случае. Но месяц назад, в особенно тёмную ночь, я сидела с ноутбуком и искала... Искала что-то. Выход. Ответ на вопрос, который боялась задать себе вслух.

Видимо, где-то оставила свой номер. И забыла. Или заставила себя забыть.

— Я... — горло пересыхает. — Я перезвоню.

Сбрасываю вызов. Руки дрожат.

Развод. Это слово всплывает в сознании, как труп из воды — раздутое, страшное, невозможное. Я думала об этом. Конечно, думала. В те ночи, когда лежала без сна, слушая, как Вадим дышит рядом — ровно, спокойно, словно у нас всё хорошо.

Но думать — одно. А сделать...

Миша. Всё упирается в Мишу.

Что будет с ним, если мы разведёмся? Как он перенесёт разрушение своего мира, где каждая вещь должна быть на месте? Как объяснить ребёнку, который не понимает слов, что папа теперь живёт в другом доме?

И главное — как я справлюсь одна?

Я смотрю на сына. Он закончил с карточками и теперь сидит неподвижно, уставившись в окно. Там, за стеклом, качается голая ветка — туда-сюда, туда-сюда. Миша может смотреть на такое часами. Его завораживает ритм, повторение, предсказуемость.

Мне бы так. Мне бы найти что-то, на что можно смотреть часами, не думая.

Вадим звонит в обед.

— Задержусь, — его голос усталый, деловой. — Поступил сложный. Буду поздно.

— Хорошо.

— Как Миша?

— Нормально.

Пауза. Три секунды пустоты в телефонной трубке.

— Ладно. Пока.

— Пока.

Гудки.

Вот и весь наш разговор. Двадцать слов, из которых половина — междометия. Это то, во что превратился наш брак. Обмен информацией, логистика, координация расписаний. Два диспетчера, управляющие одним ребёнком.

Я сажусь на кухне, смотрю в окно. Там всё та же слякоть, те же серые дома, те же серые люди под серыми зонтами. Декабрь в Москве — это месяц, когда солнце умирает. Оно встаёт поздно, садится рано, а между — сумерки, бесконечные сумерки, в которых тонет душа.

Я думаю о том, как мы дошли до этого. Где был тот момент, когда всё пошло не так? Когда мы перестали разговаривать — по-настоящему, не о счетах и молоке? Когда перестали касаться друг друга — не случайно, а намеренно, с желанием? Когда его поцелуи стали дежурными, а мои — вымученными?

Может быть, это случилось, когда родился Миша. Когда стало ясно, что наш сын — особенный. Когда вместо обычного родительства мы получили вечную войну с миром, который не приспособлен для таких детей.

А может, раньше. Может, мы изначально были обречены. Два человека, которые приняли влюблённость за любовь, страсть — за близость, привычку — за счастье.

Знаете, что самое страшное? Я не могу вспомнить, когда была счастлива последний раз. По-настоящему счастлива — не «нормально», не «терпимо», а так, чтобы внутри всё пело.

Наверное, это было давно. Так давно, что я уже не уверена — было ли вообще, или я это выдумала.

Вечером приходит сообщение от Лены. Лена — моя подруга ещё с университета, единственный человек, с которым я могу быть честной. Ну, почти честной.

«Как ты? Давно не виделись».

Я набираю ответ, стираю, набираю снова. В итоге отправляю: «Нормально. Замоталась».

Враньё. Но правду написать невозможно. Как объяснить то, что я сама не понимаю? Как описать эту пустоту, которая разрастается внутри с каждым днём?

«Может, встретимся на неделе? Кофе?»

«Попробую».

Я не попробую. Я найду отговорку — Миша, занятия, погода, плохое самочувствие. Потому что сидеть напротив Лены, пить кофе и делать вид, что всё хорошо, — выше моих сил. А рассказать правду — ещё тяжелее.

Правда в том, что я разваливаюсь. Медленно, по частям. Каждый день откалывается кусочек — и я не знаю, сколько ещё осталось, прежде чем от меня останется только оболочка.

Ночью я не сплю. Лежу в темноте, слушаю, как тикают часы в гостиной. Вадим ещё не вернулся — его половина кровати холодная, нетронутая.

Раньше я ждала его. Не могла заснуть, пока он не придёт. Прислушивалась к шагам на лестнице, к щелчку замка. Потом он ложился рядом, обнимал меня, и я засыпала — в тепле, в безопасности.

Теперь я засыпаю до его прихода. Или делаю вид, что сплю. Так проще. Не нужно разговаривать, не нужно притворяться, что всё нормально.

Знаете, есть такое состояние — когда тело устало, а мозг не отключается. Крутит одни и те же мысли, как заезженную пластинку. О браке. О Мише. О будущем, которого я не вижу.

Я думаю о том, кем хотела стать в двадцать лет. Искусствоведом. Работать в музее, водить экскурсии, писать статьи о Ренессансе и импрессионизме. У меня был диплом с отличием и горящие глаза.

Куда всё делось?

В замужество. В материнство. В бесконечный круговорот подгузников, врачей, терапий. Я не жалуюсь — это мой выбор. Но иногда, вот как сейчас, посреди ночи, я думаю: а был ли это выбор? Или меня просто несло течением, и я не сопротивлялась?

Дверь скрипит. Шаги в коридоре. Вадим вернулся.

Я закрываю глаза, выравниваю дыхание. Притворяюсь спящей.

Он заходит в спальню, тихо раздевается. Ложится на свою половину — осторожно, чтобы не разбудить. Заботливо. Как будто ему не всё равно.

Может, не всё равно? Может, он тоже лежит в темноте и думает о том, как мы дошли до этого? Может, ему тоже больно, просто он не умеет говорить об этом?

Или я выдумываю. Придумываю ему чувства, которых нет. Потому что так легче — верить, что где-то глубоко он всё ещё любит меня. Что мы всё ещё можем это починить.

Но можно ли починить то, что не было сломано — а просто умерло? Тихо, незаметно, как цветок без воды?

Я не знаю.

Не знаю.

Следующий день начинается как обычно. Подъём, овсянка, ритуалы. Миша сегодня спокоен — смотрит свои мультики, ест без капризов. Маленькие победы, которыми я научилась дорожить.

Вадим уходит рано, ещё до того, как Миша просыпается. Оставляет записку на холодильнике: «Буду поздно. Не жди».

Не жди.

Я смотрю на эти два слова и чувствую, как что-то внутри сжимается. Не жди. Как приговор. Как констатация факта.