Ульяна Соболева – Измена. Ты нас потерял! (страница 2)

— Миша, всё хорошо. Ты в безопасности. Мама рядом. Красный, синий, жёлтый. Красный, синий, жёлтый.

Цвета его конструктора. Его якорь.

Он раскачивается ещё минуту, две, три. Потом постепенно затихает. Руки опускаются. Глаза находят меня — на секунду, не больше — и возвращаются к конструктору.

Кризис миновал.

Я поднимаюсь на ватных ногах, поворачиваюсь к свекрови. Она стоит у двери, бледная, губы поджаты.

— Вот видишь, — говорит она тоном, от которого хочется кричать. — Ребёнку нужна твёрдая рука. Дисциплина. А ты его распускаешь.

Что-то внутри меня щёлкает. Как выключатель.

— Галина Петровна, — мой голос звучит ровно, почти мёртво. — Выйдемте на кухню.

Она следует за мной, не подозревая, что сейчас будет. Я сама не подозреваю — до последнего момента.

На кухне я наливаю ей чай. Ставлю чашку на стол. И говорю:

— Вы не будете приходить без предупреждения. Вы не будете трогать Мишу без его согласия. Вы не будете говорить мне, как воспитывать моего сына.

— Да как ты смеешь...

— Смею, — обрываю я. — Это мой дом. Мой ребёнок. Моя жизнь.

Она смотрит на меня так, словно видит впервые. Возможно, так и есть. Возможно, за двенадцать лет она видела только удобную картинку: тихая Настя, послушная Настя, Настя, которая молчит и терпит.

Я больше не хочу терпеть.

— Я скажу Вадиму, — она поднимается, грохнув чашкой о блюдце. — Он узнает, как ты обращаешься с его матерью.

— Скажите, — я пожимаю плечами. — Может быть, хоть тогда он заметит, что у него есть семья.

Она уходит, хлопнув дверью. Я стою на кухне, смотрю в окно на мокрый снег и чувствую странное — не облегчение, нет. Пустоту.

Двенадцать лет я строила эту жизнь. Кирпич за кирпичом, ритуал за ритуалом. И вот стою посреди неё и не узнаю ни стен, ни себя.

Вадим приходит к обеду, как обещал. Я слышу, как открывается дверь, как он снимает ботинки, вешает куртку. Каждый звук знаком до одури.

— Настя?

Я не отвечаю. Сижу в гостиной, смотрю, как Миша собирает конструктор.

Вадим появляется в дверях — высокий, тёмноволосый, с сединой на висках, с тенями под серыми глазами. Красивый. Даже сейчас, после суточного дежурства, помятый и уставший, он красивый. Жизнь несправедлива.

— Привет, — он наклоняется, целует меня в макушку. Привычно, автоматически. Как здороваются с мебелью.

— Привет.

— Как Миша?

— Нормально. Была твоя мама.

Он морщится:

— Она же обещала в выходные.

— Планы изменились, — я повторяю её слова, и они звучат как приговор.

Вадим идёт к сыну, садится рядом на пол. Миша не отстраняется — напротив, чуть придвигается ближе, почти касаясь плечом отцовского колена. Для него это — объятие.

— Привет, мужичок, — говорит Вадим тихо. — Что строишь?

Миша не отвечает, но показывает — серьёзно, сосредоточенно. Красная деталь сюда, синяя туда. Вадим смотрит, кивает, задаёт вопросы, на которые не ждёт ответа.

Я наблюдаю за ними и чувствую то, что не хочу чувствовать. Зависть. Боль. Одиночество.

Мой муж и мой сын — в трёх метрах от меня. И я никогда в жизни не была так далеко от них обоих.

Вечером, когда Миша уже спит, мы сидим на кухне. Вадим пьёт чай, я верчу в руках пустую чашку. За окном — ночь, снег, огни соседних домов.

— Тяжёлый день? — спрашиваю я, хотя мне всё равно.

— Как обычно, — он пожимает плечами. — Грипп, осложнения. Один не дотянул.

Он говорит это спокойно, без эмоций. Привык. За двадцать лет привык к смерти, как я привыкла к одиночеству.

— Мне жаль.

— Ничего. Это работа.

Молчание. Тяжёлое, вязкое, как болото. Мы тонем в нём оба — медленно, по сантиметру в день.

Я смотрю на него — на этого мужчину, за которого вышла замуж двенадцать лет назад. Он изменился. Поседел, похудел, взгляд стал жёстче. Я тоже изменилась. Мы оба изменились, только не вместе — по отдельности. Два человека, живущие в одной квартире, но в разных вселенных.

Знаете, что самое страшное в умирающем браке? Не ссоры, не скандалы, не разбитые тарелки. Тишина. Когда говорить не о чем. Когда смотреть друг на друга не хочется. Когда касания становятся случайными, а поцелуи — дежурными.

Когда ты лежишь рядом с человеком и чувствуешь себя так, словно между вами километры пустоты.

— Вадим.

— М?

— Ты меня любишь?

Он поднимает глаза. Смотрит на меня — впервые за вечер, по-настоящему смотрит.

— Что за вопрос?

— Простой вопрос.

Пауза. Секунда, две, три. Целая вечность.

— Конечно, люблю, — он говорит это так, словно отвечает на вопрос о погоде. «Конечно, сегодня холодно». «Конечно, завтра будет снег». «Конечно, люблю».

Я киваю. Допиваю остывший чай. Встаю, мою чашку, ставлю на сушилку.

— Спокойной ночи, — говорю я.

— Спокойной ночи, — отвечает он.

Я ухожу в спальню. Ложусь в холодную постель. Смотрю в потолок.

Он придёт через час, ляжет рядом, отвернётся к стене. Мы будем лежать в темноте — два чужих человека под одним одеялом. И никто из нас не скажет того, что нужно сказать. Не сделает того, что нужно сделать.

Потому что мы разучились. Потому что мы забыли, как это — быть близкими. Потому что где-то по дороге мы потеряли друг друга и не заметили.

А может, заметили. Просто не хватило смелости признать.

Слёзы катятся по вискам, затекают в уши. Я не вытираю их. В темноте никто не видит. В темноте можно быть слабой.

Глава 2

Настя

Говорят, что время лечит. Враньё. Время не лечит — оно просто покрывает раны коркой привычки. Ты ходишь, дышишь, улыбаешься, и все думают, что ты в порядке. А под коркой — гной, боль, гниющая плоть. Стоит ковырнуть — и всё вскроется.

Я научилась не ковырять.