Ульяна Соболева – Измена. Ты нас потерял! (страница 4)

Я и не жду. Давно не жду.

Логопед приходит в десять. Пожилая женщина с добрыми глазами, Мария Сергеевна. Миша её любит — насколько он вообще способен любить в обычном понимании этого слова. Он позволяет ей сидеть рядом, не отстраняется, когда она показывает карточки.

— Хорошая динамика, — говорит она мне после занятия. — Он делает успехи.

— Правда?

— Правда, — она улыбается. — Анастасия, я знаю, что вам тяжело. Но вы прекрасно справляетесь. Миша — счастливый мальчик.

Счастливый. Это слово звучит странно. Как он может быть счастлив в мире, который не понимает? В мире, где каждый звук — угроза, каждое прикосновение — боль?

Но потом я смотрю на сына — на то, как он сосредоточенно собирает конструктор, как замирает у окна, глядя на качающуюся ветку, — и думаю: может, счастье бывает разным? Может, его счастье — не такое, как наше, но всё равно настоящее?

Может, я просто проецирую на него свою несчастность?

От этой мысли становится стыдно.

После обеда я решаюсь. Достаю телефон, нахожу номер Лены, пишу: «Давай завтра? В два?»

Ответ приходит через минуту: «Отлично! Жду!»

Я смотрю на этот восклицательный знак и чувствую слабое подобие чего-то — не радости, нет. Скорее, облегчения. Может быть, мне нужен кто-то, кому можно выговориться. Кто-то, кто посмотрит со стороны и скажет: «Ты не сумасшедшая. Это нормально — чувствовать то, что ты чувствуешь».

Или, наоборот, скажет: «Соберись. Хватит себя жалеть». Это тоже сработает.

Вечером Вадим приходит раньше обычного. Я удивлена — он говорил, что будет поздно. Но вот он, стоит в дверях кухни, смотрит на меня.

— Есть разговор, — говорит он.

Что-то в его голосе заставляет меня напрячься. Какая-то нотка — не усталость, не равнодушие. Что-то другое.

— О чём?

Он садится напротив. Его руки лежат на столе — большие, сильные руки хирурга. Руки, которые спасают жизни. Руки, которые давно не касались меня.

— О нас.

Два слова. Простых, коротких. Но от них внутри всё обрывается.

— Что с нами?

Он молчит. Смотрит на свои руки, на стол, куда угодно, только не на меня.

— Я вижу, что тебе плохо, — наконец говорит он. — Я не слепой. И я... — пауза. — Я не знаю, что делать.

Это неожиданно. Я ждала чего угодно — обвинений, упрёков, холодного «нам надо поговорить о разводе». Но не этого. Не признания в беспомощности.

— Мне тоже, — говорю я тихо. — Я тоже не знаю.

Мы смотрим друг на друга. Впервые за долгое время — по-настоящему смотрим. Не сквозь, не мимо. В глаза.

Его глаза серые, как декабрьское небо. Усталые, с красными прожилками. Глаза человека, который слишком много видел смерти.

— Я не хочу потерять тебя, — говорит он. — И Мишу. Вы — всё, что у меня есть.

— Тогда почему я чувствую себя такой одинокой?

Он вздрагивает. Словно я ударила его.

— Я... — он запинается. — Я не знал. Не думал, что всё так плохо.

— А ты думал — как?

— Думал, что справляемся. Что всё нормально, просто... сложный период. С Мишей, с работой...

— С нами, — добавляю я. — С нами — сложный период. Уже шесть лет. Или больше.

Он молчит. Я вижу, как дёргается мышца на его скуле. Признак, который я выучила за двенадцать лет: он злится. Или пытается сдержать что-то — слова, эмоции, правду.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спрашивает он наконец.

Хороший вопрос. Что я хочу?

Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня так, как смотрел раньше. Чтобы твои руки искали меня ночью, а не отворачивались к стене. Чтобы ты пришёл домой и первым делом спросил: «Как ты?», а не «Как Миша?».

Я хочу быть для тебя чем-то большим, чем мать твоего ребёнка и хозяйка твоего дома.

Я хочу быть любимой.

Но вместо этого говорю:

— Не знаю.

Потому что знать — страшно. Потому что сказать вслух — значит признать, что этого нет. Что, может быть, никогда не было.

Вадим встаёт. Подходит ко мне. Я напрягаюсь, жду — чего? Не знаю.

Он кладёт руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую. Первое намеренное прикосновение за... я не помню, за сколько.

— Мы разберёмся, — говорит он. — Обещаю.

Я киваю. Не потому что верю. Просто не хватает сил спорить.

Он уходит в кабинет. Я остаюсь на кухне, смотрю на свои руки.

Мы разберёмся. Он так сказал.

Но что-то внутри меня уже знает: не разберёмся. Потому что нельзя разобраться с тем, что сломано настолько глубоко. Можно только склеить — криво, косо, на время. А потом всё равно развалится.

И когда развалится — будет больнее, чем сейчас.

Ночью мне снится Миша. Маленький, двухлетний — таким, каким он был до диагноза. Он смотрит на меня своими синими глазами, открывает рот и говорит:

— Мама.

Я просыпаюсь с мокрым лицом. За окном — всё тот же декабрь, та же темнота. Рядом спит Вадим — далёкий, чужой.

Я лежу и думаю: сколько ещё? Сколько ещё таких ночей, таких дней? Сколько ещё я смогу нести этот груз?

И главное — что будет, когда не смогу?

Ответа нет. Только тишина. И тиканье часов.

Тик-так. Тик-так.

Обратный отсчёт. До чего — я ещё не знаю.

Глава 3

Настя

Есть такие моменты, которые делят жизнь пополам. До и после. Ты живёшь, дышишь, строишь планы — а потом одна секунда, один взгляд, одна картинка перед глазами — и всё. Человек, которым ты была, умирает. На его месте рождается кто-то другой. Изломанный, исковерканный, с дырой в груди вместо сердца.

Я не знала, что этот день станет таким. Не знала, что выйду из дома одним человеком, а вернусь — совсем другим.

Утро началось обычно. Миша, овсянка, ритуалы. Вадим уехал на работу ещё затемно — очередное суточное дежурство. Эпидемия гриппа не отступает, больница забита под завязку. Он выглядел измотанным, когда уходил. Тени под глазами, сутулые плечи. Мне хотелось сказать: «Побереги себя». Но слова застряли в горле.

Мы так и не поговорили после того вечера. Того, когда он сказал «мы разберёмся». Прошло три дня, и мы вернулись к привычному — обмен сообщениями, бытовая логистика, молчание. Как будто ничего не было.