Ульяна Соболева – Измена. Ты нас потерял! (страница 5)

Может, ничего и не было. Может, мне показалось, что он хочет что-то изменить.

В полдень няня забрала Мишу на прогулку. Светлана — пожилая женщина с терпением святой. Единственная, кроме меня и Вадима, кого Миша подпускает близко. Она гуляет с ним по два часа каждый день, пока я делаю домашние дела или просто сижу в тишине, пытаясь вспомнить, кто я такая помимо «мамы Миши».

Сегодня у меня было дело. Настоящее, важное — не счета и не уборка. Документы для нотариуса — какая-то бумажка по квартире, которую Вадим должен был подписать ещё неделю назад и забыл. Как обычно.

Я могла бы просто переслать ему скан. Могла бы подождать до вечера. Но что-то толкнуло меня в спину — оденься, выйди, съезди к нему в больницу. Может, увидимся хоть на пять минут. Может, выпьем кофе в больничном кафетерии, как когда-то давно, когда я ещё верила в нас.

Глупая надежда. Соломинка, за которую хватается утопающий.

Я оделась тщательнее обычного. Платье, которое он любил — тёмно-зелёное, красиво оттеняющее мои рыжие волосы. Распустила их — до лопаток, волнистые. Накрасилась впервые за месяц. Посмотрела в зеркало и увидела себя — ту, прежнюю. Красивую, яркую. Не бледную тень, в которую превратилась за последние годы. Синие глаза смотрели из зеркала с надеждой — глупой, детской надеждой.

Может быть, если он увидит меня такой, что-то изменится.

Какой же наивной я была.

Больница встретила меня привычным запахом — хлорка, лекарства, чужое горе. Я знаю этот запах наизусть. Бывала здесь сотни раз — навещала Вадима, привозила еду, ждала в коридорах во время сложных операций.

Реанимационное отделение — на третьем этаже. Я поднялась по лестнице, прошла мимо поста медсестры. Девочка в голубой форме узнала меня, кивнула. Я улыбнулась ей — вежливо, дежурно.

Ординаторская была в конце коридора. Дверь приоткрыта — не заперта, просто прикрыта, так что оставалась щель в несколько сантиметров. Я подошла, уже готовя слова: «Привет, ты забыл документы, я подумала, может, заодно пообедаем...»

Слова умерли на губах.

Потому что сквозь эту щель я увидела то, что не должна была видеть.

Сначала я не поняла. Мозг отказывался складывать картинку в целое. Отдельные детали — как осколки разбитого зеркала — никак не хотели соединяться.

Женская спина. Голая спина — белая кожа, выступающие позвонки, бретелька бюстгальтера съехала вниз, почти до локтя. Тёмные волосы рассыпались по плечам — густые, блестящие. Её платье — нет, медицинская форма — сползло до талии, скомкалось на бёдрах. На лопатках розовели свежие царапины — параллельные полосы, как от ногтей.

Его ногтей.

И руки. Мужские руки на этой спине. Большие, сильные, с длинными пальцами хирурга. Руки, которые я узнала бы из тысячи. Руки, которые когда-то держали меня в нашу первую ночь. Руки, которые принимали нашего сына из рук акушерки.

Руки моего мужа — на теле другой женщины.

Вадим стоял, прижав её к стене рядом с окном. Его белый халат валялся на полу — скомканный, брошенный впопыхах. Рубашка расстёгнута, выдернута из брюк, висела на плечах. Я видела его спину — напряжённые мышцы, ходившие под кожей.

А брюки...

Господи.

Он застёгивал ширинку. Прямо сейчас, в эту секунду — его пальцы возились с молнией, застёгивали пуговицу на поясе. Движения торопливые, дёрганые. Как у подростка, которого застали за чем-то постыдным.

Она повернулась — медленно, томно, с улыбкой сытой кошки. Потянулась за своим платьем, и я увидела её грудь — молодую, упругую, без лифчика. Её губы были припухшими, размазанная розовая помада тянулась к подбородку. Глаза — затуманенные, полуприкрытые.

Она была красива. Молодая, свежая, без единой морщинки. Тело, не тронутое временем и материнством.

И тогда мир взорвался.

Нет — схлопнулся. Как чёрная дыра, которая втягивает в себя всё: свет, звук, воздух, смысл. Я стояла в коридоре, смотрела на эту картину, и меня разрывало изнутри.

Это было физически. Не метафора — реальная, осязаемая боль. Как будто кто-то вогнал мне под рёбра раскалённый прут и проворачивал, проворачивал, проворачивал. Как будто все мои внутренности превратились в стекло и одновременно лопнули, вспарывая меня осколками изнутри.

Ноги подкосились. Я схватилась за стену, чтобы не упасть. Меня трясло — мелкая дрожь прошивала тело от макушки до пяток. Зубы стучали. В горле пересохло так, что я не смогла бы закричать, даже если бы хотела.

Двенадцать лет.

Мысль пробилась сквозь агонию — острая, как нож.

Двенадцать лет я была его женой. Родила ему сына — на грани смерти, истекая кровью на операционном столе. Отдала молодость, карьеру, себя. Двенадцать лет я засыпала одна и просыпалась одна, потому что он спасал чужие жизни. Двенадцать лет я говорила себе: он герой, он нужен людям, я должна терпеть.

И всё это время — что? Он трахал медсестёр в ординаторской?

Меня затошнило. Желудок скрутило так, что я едва не согнулась прямо там, в коридоре. Во рту стало кисло, горло сжалось.

Документы — дурацкие бумаги, ради которых я сюда приехала — выпали из рук, разлетелись по полу.

И в этот момент она меня увидела.

Наши глаза встретились сквозь щель в двери. Её — карие, испуганно расширившиеся. Мои — синие, мёртвые.

Она ахнула. Отшатнулась от Вадима. Её рот открылся, но я уже не слышала — разворачивалась, бежала по коридору на ватных ногах.

Мимо поста медсестры. Мимо каталок, мимо людей, мимо чьих-то голосов. Лестница — я чуть не упала, вцепилась в перила. Ступеньки прыгали под ногами, как живые.

В голове было пусто. Ни мыслей, ни слов — только этот прут под рёбрами, который всё проворачивался, проворачивался.

И картинка. Картинка, выжженная на сетчатке калёным железом.

Её голая спина. Царапины на лопатках. Его руки. Его расстёгнутые брюки. Его лицо — довольное, расслабленное, чужое.

Парковка. Машина. Где ключи? Руки трясутся так, что я не могу попасть в карман. Сумка падает, содержимое рассыпается по асфальту. Помада, зеркальце, телефон. Зеркальце разбивается — семь лет несчастья? Поздно. Несчастье уже здесь.

— Настя!

Его голос. За спиной, совсем близко.

— Настя, подожди!

Не оборачиваться. Не смотреть. Найти ключи, сесть в машину, уехать.

Но он быстрее. Он всегда был быстрее — длинные ноги, спортивное прошлое. Хватает меня за локоть, разворачивает к себе.

И я вижу его лицо.

Белое, как мел. Серые глаза — огромные, испуганные. На скуле — след помады. Её помады. Розовой, с запахом клубники — я чувствую этот запах, и меня снова мутит.

— Это не то, что ты думаешь...

Я рассмеялась.

Этот звук напугал меня саму. Хриплый, рваный, страшный смех на грани истерики. Смех человека, которого предали так глубоко, что слёзы уже не идут.

— Не то, что я думаю? — мой голос был чужим. — А что мне думать, Вадим? Что она упала, а ты её поднимал? Что вы репетировали сцену из фильма?

— Настя...

— У тебя помада на щеке, — сказала я ровно. — Розовая. Ты её хотя бы вытри, прежде чем врать.

Он машинально поднял руку, провёл по лицу. Посмотрел на пальцы — розовый след. И что-то в нём сломалось. Я видела это — как ломается его привычная маска спокойствия, контроля, уверенности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.