Ульяна Соболева – Измена. Цена предательства (страница 3)

Он не договаривает, но мне не нужны слова. Я знаю, что он хотел сказать. От меня. Он устал от меня.

— От меня, – шепчу я. – Ты устал от меня.

Он не отрицает. Просто стоит, спиной ко мне, и его молчание – это приговор.

— Матвей, – голос мой ломается, и я падаю на колени. Да, я падаю на колени перед ним, и мне все равно, как это выглядит, как унизительно, как жалко. – Пожалуйста. Я могу измениться. Я стану лучше. Я... я сделаю все, что ты хочешь. Только не уходи. Не оставляй нас.

Он оборачивается, смотрит на меня сверху вниз. И в его глазах – жалость. Он жалеет меня. Жалеет, и это больнее любых слов.

— Алина, встань. Не надо так.

— Тогда скажи, что все будет хорошо! – кричу я сквозь слезы. – Скажи, что ты останешься! Что мы справимся!

Он молчит. Долго. Слишком долго. А потом говорит то, что разрывает меня на части:

— Я не могу этого сказать.

Мир рушится. Все, что я строила, все, во что верила – рассыпается в прах за одну секунду. Я сижу на полу, и мое сердце кричит так громко, что я не слышу ничего вокруг. Только этот крик. Только эту боль.

Матвей поднимается по лестнице, оставляя меня одну. Совсем одну. И я понимаю – это конец. Конец всему.

Утро. Я не помню, как добралась до кровати. Не помню, как заснула. Помню только боль. Она никуда не делась. Она здесь, внутри, пульсирует с каждым ударом сердца.

Матвей уже ушел. Рано утром, даже не попрощавшись. На кухонном столе – записка: «Задержусь. Не жди». Все. Четыре слова. Вот и все, что осталось от нашего брака.

Я готовлю завтрак для детей механически. Наливаю молоко, намазываю масло на тосты, улыбаюсь, когда Саша показывает мне новый рисунок. Но внутри – пустота. Огромная, зияющая дыра, которую ничем не заполнить.

— Мама, ты плакала? – спрашивает Саша, и его серые глаза – глаза Матвея – смотрят на меня с беспокойством.

— Нет, солнышко, – лгу я, целую его в макушку. – Просто устала. Все хорошо.

Все хорошо. Я повторяю эту мантру снова и снова, пока не начинаю верить. Или делать вид, что верю.

Дни сливаются в один бесконечный кошмар. Матвей почти не ночует дома. Когда приходит – ведет себя так, будто я – мебель. Невидимая, бесполезная. Он не смотрит на меня. Не разговаривает. Просто существует в параллельной реальности, где меня нет.

А я продолжаю играть роль. Роль идеальной жены. Готовлю его любимые блюда, хотя он их не ест. Глажу его рубашки, хотя он надевает их и уходит к ней. К Полине. К той, кто дает ему то, чего не могу дать я.

Что именно? Страсть? Свободу? Ощущение новизны? Я не знаю. Не понимаю. Но с каждым днем все больше ненавижу себя за то, что не могу быть этим.

Я стою перед зеркалом и пытаюсь увидеть себя его глазами. Что не так? Мои глаза? Мое тело? Мой характер? Может, я слишком мягкая? Слишком покорная? Слишком... любящая?

Я хочу кричать. Хочу разбить это зеркало, разрушить этот дом, сжечь все, что напоминает о нашей «идеальной» жизни. Но вместо этого я просто стою и плачу. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал.

Прошло три недели. Три недели ада. Матвей вчера не пришел вообще. Ни звонка, ни сообщения. Ничего. Я просидела всю ночь у телефона, представляя самое худшее. Авария. Больница. Смерть. Но утром пришло сообщение: «Все в порядке. Остался у друга».

У друга. У какого друга? У Полины?

Я больше не могу. Не могу притворяться, что все хорошо. Не могу делать вид, что мое сердце не разрывается на части каждую секунду.

Когда он наконец приходит домой – днем, в выходной, когда дети играют в саду – я встречаю его у двери.

— Нам нужно поговорить, – говорю я, и голос мой звучит на удивление спокойно.

Он смотрит на меня, и в его глазах – усталость. Не от работы. От меня. От этого разговора, который он не хочет вести.

— Алина...

— Нет, – перебиваю я. – На этот раз выслушай меня. Я не буду кричать. Не буду плакать. Я просто хочу услышать правду. Хотя бы раз. Скажи мне честно – ты изменяешь мне?

Тишина. Долгая. Мучительная.

— Да, – говорит он наконец, и этот одно слово убивает меня. Просто убивает.

Я стою, и весь мир вокруг кружится, уходит из-под ног. Да. Он сказал «да». Он не стал отрицать, оправдываться, лгать. Просто «да».

— С Полиной? – шепчу я, хотя уже знаю ответ.

— Да.

— Давно?

Он колеблется. Потом:

— Полгода.

Полгода. Шесть месяцев он жил двойной жизнью. Приходил домой, целовал меня, играл с детьми – и все это время любил другую. Полгода я была идиоткой, которая ничего не замечала, ничего не знала.

— Почему? – спрашиваю я, и голос мой дрожит. – Почему ты не сказал раньше? Почему заставлял меня жить в этой лжи?

Он отводит взгляд.

— Я не хотел ранить тебя.

Смешно. Он не хотел ранить меня. А что сейчас? Что это, если не рана? Не пытка?

— Ты любишь ее? – задаю я вопрос, на который боюсь услышать ответ.

Он молчит. Но молчание – это тоже ответ.

— Я... да. Я разлюбил тебя, Алина. Прости.

Разлюбил. Такое простое слово. Такое обыденное. Но оно уничтожает все. Абсолютно все.

— Ты разлюбил меня, – повторяю я, и это звучит как издевательство. – Когда? Когда это случилось?

— Я не знаю. Постепенно. Ты... ты не та девушка, в которую я влюбился. Ты стала... другой.

— Я родила твоих детей! – кричу я, и слезы снова текут по лицу. – Я посвятила тебе всю себя! Я отказалась от всего ради этой семьи!

— Я не просил тебя об этом, – говорит он холодно. – Ты сама выбрала эту жизнь.

Это не он. Не мой Матвей. Этого человека я не знаю. Холодного, жестокого, равнодушного.

— Ты уходишь? – шепчу я.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

— Да. Я ухожу. К Полине. Мне нужны острые ощущения, новизна. Мне нужна жизнь, а не этот... быт.

Быт. Наша семья – это быт. Наши дети – это быт. Я – это быт.

— Когда? – спрашиваю я, и голос мой звучит мертво.

— Сегодня. Я уже собрал вещи.

Сегодня. Он уходит сегодня. Прямо сейчас. И мне нужно как-то это пережить. Как-то объяснить детям. Как-то продолжать жить, когда мое сердце разорвано в клочья.

Он поднимается наверх, берет сумку. Спускается. Открывает дверь. Даже не оглядывается.

— Матвей, – окликаю я, и он останавливается. – А как же дети? Саша? Лиза?

— Я буду помогать финансово, – говорит он, не оборачиваясь. – Это лучше для всех.

И уходит. Просто уходит. Дверь закрывается за ним, и я остаюсь одна. Одна в этом доме, который должен был быть нашей крепостью. Одна со своей болью, с разбитым сердцем, с осколками разрушенной жизни.

Я опускаюсь на пол и закрываю лицо руками. И плачу. Плачу так, как никогда не плакала в жизни. Из меня вырывается крик – животный, отчаянный, полный боли, которой не выразить словами.

Мой мир рухнул. И я не знаю, как жить дальше.