Ульяна Соболева – Бешеный. Моя в уплату долга (страница 9)

Передо мной – призрак: лицо бледное как у мертвеца, тёмные круги под глазами, волосы мокрые, прилипшие к щекам, губы синие от холода, глаза широкие, дикие, безумные.

Кто это?

Настя-принцесса, которая ещё вчера смеялась с подругами и выбирала помаду?

Или Настя-вещь, которую только что доставили новому владельцу?

Раздеваюсь медленно, стягиваю мокрую одежду, и она падает на пол с мерзким хлюпающим звуком.

Захожу в душ, включаю воду – горячую, обжигающе горячую, – и стою под струями, не двигаясь, и вода смывает холод, грязь, может быть даже частичку этого кошмара, но не всё, не внутреннее, потому что то что произошло сегодня не смыть никакой водой.

Мою голову, тело – автоматически, как робот, потому что мозг отключился, работает только базовая программа выживания: дыши, двигайся, не умирай.

Выхожу, вытираюсь огромным мягким полотенцем, надеваю белый махровый халат, который висит на крючке.

Возвращаюсь в комнату.

На кровати лежит одежда – откуда? когда Фатима принесла? пока я была в душе? – домашние штаны, мягкая футболка, всё точно моего размера.

Одеваюсь.

Сажусь на кровать – она мягкая, удобная, шёлковое постельное бельё приятно холодит кожу, – и смотрю на дверь (заперта), на окно (решётки), на стены (красивые, но это стены тюрьмы).

Золотая клетка.

Но клетка.

Думаю.

Пытаюсь анализировать.

Медицинское образование научило меня логике, структурированию проблем, поиску решений.

Проблема: я в плену.

Цель: выбраться.

Как?

Варианты:

Один – окно. Не подходит. Решётки.

Два – дверь. Заперта. Но рано или поздно откроют. Можно попытаться вырваться тогда.

Три – просить о помощи. Кого? Фатиму? Она предана ему. Охрану? Тем более. Полицию? Он сказал что они куплены.

Четыре – ждать. Наблюдать. Изучать. Искать слабости. Играть в покорную. Притворяться сломленной. А самой готовить побег.

Последний вариант самый реалистичный.

Хорошо.

Тогда так и буду действовать.

Буду смирной. Тихой. Послушной.

А сама буду смотреть, запоминать, искать выход.

Потому что он обязательно есть.

Всегда есть выход.

Даже из ада.

Стук в дверь выдёргивает меня из мыслей.

Ключ поворачивается, дверь открывается, входит Фатима с подносом, на котором дымится тарелка супа, кусок мяса, хлеб, чай в красивой чашке.

– Ужин, – ставит поднос на столик. – Ешь. Горячее.

– Спасибо, – машинально говорю я, и удивляюсь что ещё способна на вежливость.

Фатима смотрит на меня оценивающе:

– Душ приняла. Оделась. Спокойнее стала. – Кивает. – Хорошо. Значит не совсем сломалась. Есть ещё порох в пороховницах.

– А должна была сломаться? – спрашиваю я тихо.

– Многие ломаются в первый день, – пожимает плечами Фатима. – Ревут, бьются в истерике, отказываются есть, пытаются убить себя. – Смотрит в глаза. – Ты держишься. Молодец.

– Почему вы мне это говорите? – не понимаю я. – Вы же на его стороне.

Фатима останавливается в дверях, оборачивается:

– Я ни на чьей стороне, девочка. Я просто живу. Делаю свою работу. Выживаю в этом мире как могу. – Пауза. – Как и ты теперь.

Уходит.

Щёлк – дверь заперта снова.

Смотрю на поднос.

Еда пахнет вкусно – суп наваристый, мясо с травами и специями, хлеб свежий.

Желудок предательски урчит – не ела с завтрака, а было это в другой жизни, в той где папа был жив, а я свободна.

Надо есть.

Фатима права.

Силы понадобятся.

Ем медленно, методично, не чувствуя вкуса, просто заталкивая еду в рот, прожёвывая, глотая, потому что это необходимость, программа выживания.

Допиваю чай – сладкий, горячий.

Ставлю поднос обратно.

Ложусь на кровать, натягиваю одеяло, и оно мягкое, лёгкое, тёплое, и я ненавижу себя за то что мне комфортно, за то что тело расслабляется несмотря ни на что.

Закрываю глаза.

Думаю о маме.

Она умерла когда мне было шестнадцать – рак сожрал её изнутри за три месяца, быстро, жестоко, беспощадно, – и последнее что она сказала: «Будь сильной, солнышко. Что бы ни случилось – будь сильной».

Мам, я не знаю как быть сильной в этом аду. Научи меня. Но мёртвые не отвечают. Они просто молчат. И в этом молчании я проваливаюсь в сон – тяжёлый, беспокойный, полный кошмаров.

А утром проснусь в новой реальности. В золотой клетке. С хищником за дверью.

Глава 4

Есть особая жестокость в том, чтобы проснуться в шёлковых простынях и на секунду забыть где ты, кто ты, что с тобой случилось – эта секунда блаженного неведения, когда мозг ещё спит и не успел загрузить вчерашний кошмар, длится ровно до того момента, пока ты не открываешь глаза и не видишь чужой потолок, чужие стены, чужое окно с решётками, и тогда реальность обрушивается на тебя как лавина, погребая под собой последние крохи надежды что всё это был просто страшный сон.

Я открываю глаза.

И помню.