Ульяна Соболева – Бешеный. Моя в уплату долга (страница 8)

Ещё шаг.

Переступаю порог.

Холл огромный – мраморные полы, от которых отражается свет хрустальной люстры размером с маленький автомобиль, высокие потолки метров пять, белые стены без единого украшения, минималистичная мебель, чёрно-белая цветовая гамма, всё идеально, стерильно, безупречно.

Мёртво.

Как мавзолей.

Как музей, в котором экспонаты за стеклом и трогать их нельзя.

Как дом человека, у которого нет души.

– Фатима! – зовёт Рустам, и голос его гулко отражается от стен.

Из глубины дома выходит женщина лет пятидесяти-пятидесяти пяти – полная, среднего роста, в тёмном платье и платке на голове, с лицом строгим, почти суровым, но глаза у неё умные, цепкие, оценивающие.

– Слушаю, – говорит она низким голосом, в котором слышится привычка командовать.

– Это Анастасия, – коротко Рустам, даже не удостаивая меня взглядом. – Покажи ей комнату. Восточное крыло, второй этаж. И найди ей сухую одежду.

Фатима смотрит на меня долго, внимательно, изучающе, словно пытается понять кто я, что я, насколько сломлена, насколько опасна, и я выдерживаю этот взгляд, потому что сдаваться мне пока рано, потому что внутри ещё теплится крохотная искра гордости, которую я не позволю затоптать.

Наконец она кивает:

– Пойдёмте, девочка.

Я оборачиваюсь к Рустаму – хочу сказать что-то, что угодно, плюнуть в лицо, ударить, хоть как-то заявить о себе, – но он уже отвернулся, достал телефон, говорит по-чеченски резко, зло, и я понимаю что меня уже не существует для него, что я просто вещь, которую доставили на место, и теперь можно заниматься важными делами.

Иду за Фатимой по широкой мраморной лестнице, ноги скользят – я насквозь мокрая, оставляю мокрые следы на ступенях, и эти следы кажутся мне каплями крови, которые я теряю, поднимаясь всё выше и выше, прочь от выхода, прочь от свободы.

– Осторожнее, – бросает Фатима через плечо. – Упадёшь – башка раскроется. Мрамор не прощает ошибок.

– Было бы неплохо, – шепчу я, и сама не понимаю шучу или говорю серьёзно.

Фатима останавливается, оборачивается, смотрит на меня долго, и в её глазах что-то мелькает – жалость? сочувствие? презрение? – не разобрать.

– Дура, – констатирует она спокойно, без злости. – Глупая избалованная дурочка, которая думает что смерть – это решение. – Качает головой. – Смерть – это конец. А ты ещё молодая. У тебя вся жизнь впереди.

– Какая жизнь? – смеюсь я истерически. – В клетке? С цепью на шее? Собственностью психопата?

– Жизнь, – повторяет она упрямо. – Любая жизнь лучше смерти. Запомни это.

Разворачивается, идёт дальше, и я, спотыкаясь, бреду следом, потому что выбора нет, потому что альтернатива – сесть на эту лестницу и умереть здесь от отчаяния – пока не рассматривается.

Поднимаемся на второй этаж.

Длинный коридор тянется в обе стороны, двери с обеих сторон, всё в том же стиле – дорого, холодно, безжизненно.

Фатима открывает одну из дверей в конце восточного крыла:

– Твоя комната.

Я захожу и замираю.

Комната огромная – квадратных метров сорок минимум, с огромной кроватью king-size под белоснежным балдахином, с шкафом во всю стену, с туалетным столиком, за которым могла бы сидеть голливудская звезда, с мягким бежевым ковром, в который утопают ноги, с креслом у окна и торшером рядом для чтения.

Красиво.

Дорого.

Идеально.

Как картинка из журнала «Лучшие интерьеры для богатых мерзавцев».

Я медленно подхожу к окну, смотрю вниз: сад, фонтан, забор вдалеке, камеры на каждом столбе, и…

И решётки.

На окнах.

Декоративные, изящные, кованые, почти незаметные за тяжёлыми шторами, но они ЕСТЬ, и это значит что окно – не выход, что я заперта здесь не только символически, но и физически.

Смех вырывается из меня – истерический, надломленный, безумный смех, который я не могу остановить, который сотрясает всё тело, который звучит как плач, хотя это смех, и я смеюсь и смеюсь, пока не начинаю задыхаться.

– Золотая клетка, – выдавливаю я сквозь хохот-рыдания. – Он посадил меня в золотую клетку с шёлковыми простынями и хрустальными люстрами, и теперь я буду здесь сидеть как канарейка в позолоченной клетке и петь когда хозяин захочет.

– Перестань, – резко обрывает Фатима. – Возьми себя в руки. Немедленно.

Я оборачиваюсь к ней, и смех застывает на губах, потому что в её глазах я вижу что-то похожее на… понимание?

– КАК?! – кричу я, и голос срывается. – КАК мне взять себя в руки?! Мой отец МЁРТВ! Меня ПОХИТИЛИ! Я в ТЮРЬМЕ!

– В тюрьме кормят баландой из помоек и бьют до полусмерти надзиратели-садисты, – спокойно, почти философски произносит Фатима. – Здесь у тебя постель из египетского хлопка и еда от повара, который готовил для президентов. Чувствуешь разницу?

– КАКАЯ РАЗНИЦА?! – истерика накрывает меня с головой. – Тюрьма остаётся тюрьмой даже если в ней паркетные полы и мягкие подушки!

– Разница в том, девочка, что ты жива, – отрезает она, и в голосе её звучит сталь. – И пока ты жива – у тебя есть шансы.

– Шансы на что?

– На всё. На побег. На изменение ситуации. На выживание. – Она подходит ближе, смотрит в глаза. – Но для этого тебе нужно перестать реветь, начать думать и беречь силы. Понимаешь?

Я смотрю на неё, и что-то в её словах пробивается сквозь пелену шока, оседает в мозгу, заставляет думать.

Она права.

Мёртвые не сбегают.

Только живые.

Медленно киваю.

– Вот и умница, – Фатима разворачивается к двери. – Ванная там, – кивает на дверь слева. – Горячая вода есть, полотенца чистые. Переоденешься – ужин через час. Спустишься или принесу сюда – решай сама.

– Я не голодна, – шепчу я.

– Голодной будешь завтра, – пожимает плечами Фатима. – Но совет дам бесплатно: ешь. Спи. Береги силы. Здесь они тебе понадобятся, поверь старухе.

Она уходит, и я слышу как поворачивается ключ в замке – щёлк, и всё, я заперта, окончательно, бесповоротно.

Бросаюсь к двери, дёргаю ручку – бесполезно, бью кулаками в массивное дерево – раз, два, десять, двадцать, пока костяшки не кровоточат и не болят так, что хочется выть.

Не помогает.

Сползаю на пол, обхватываю колени, раскачиваюсь, и передо мной проносятся картинки: папа в петле, письмо дрожащим почерком, чёрные глаза Рустама, решётки на окнах, и всё это крутится в бешеной карусели, которая не останавливается, только разгоняется, и меня тошнит от этой карусели, от этой жизни, от этого проклятого дня, который начался как обычная пятница, а закончился как конец света.

Не знаю сколько сижу так – час? два? время потеряло смысл, растеклось в бесформенную массу, – но постепенно тело затихает, слёзы заканчиваются, остаётся только пустота и странное, отстранённое спокойствие человека, который уже пережил худшее и теперь просто существует.

Встаю.

Шатаясь иду в ванную.

Включаю свет, и меня ослепляет белизной: огромное помещение с джакузи, душевой кабиной, двумя умывальниками, зеркалом во всю стену и кучей баночек-скляночек дорогой косметики.

Смотрю на своё отражение.

Не узнаю.