Ульяна Соболева – Бешеный. Моя в уплату долга (страница 10)

Всё.

Папа мёртвый, его синее лицо и вытаращенные глаза, письмо дрожащим почерком, чёрные глаза Рустама, который забрал меня как вещь, дорога под дождём, этот дом-крепость, комната-клетка, запертая дверь.

Тошнота поднимается волной из желудка в горло, и я едва успеваю перевернуться на бок, свеситься с кровати, но рвать нечем – желудок пуст, выходит только жёлчь, горькая, обжигающая, и я давлюсь, кашляю, задыхаюсь, и слёзы текут сами собой, не от боли, а от безысходности, от того что это не сон, это реальность, и мне придётся жить в ней.

Вытираю рот дрожащей рукой, сажусь на краю кровати, и всё тело ломит, как после долгой болезни – кости ноют, мышцы натянуты как струны, голова раскалывается, словно кто-то вбивает гвозди в череп изнутри.

За окном светло – утро, судя по бледному свету солнца, пробивающегося сквозь тяжёлые шторы, часов восемь-девять, и я понимаю что проспала больше двенадцати часов, вырубилась как убитая, и тело взяло своё, отключило сознание насильно, потому что иначе я бы не выдержала, сошла бы с ума от мыслей, которые роились в голове как осы в разворошенном гнезде.

Встаю, шатаясь иду к окну, отдёргиваю штору.

Вид открывается идеальный – как с открытки для богатых: ухоженный сад с изумрудным газоном, на котором ни единой проплешины, клумбы с цветами, аккуратно подстриженные кусты, фонтан в центре, из которого бьют струи воды, переливаясь на солнце всеми цветами радуги, а дальше, за садом – тот самый забор, высокий, металлический, с камерами наблюдения и острыми пиками наверху, за которым начинается свобода, до которой мне не дотянуться.

Прикладываю ладонь к стеклу – холодное, толстое, наверняка пуленепробиваемое, – и чувствую как что-то внутри сжимается в тугой узел, потому что это окно не для того чтобы выходить, это окно для того чтобы смотреть на мир снаружи и понимать что он больше не твой.

Решётки красивые – кованые, с растительным орнаментом, почти произведение искусства, но от этого не менее крепкие, не менее надёжные, не менее тюремные.

Клетка остаётся клеткой даже если её прутья позолочены и украшены цветами.

Отхожу от окна, иду в ванную, включаю свет, и отражение в зеркале пугает меня сильнее чем вчера: лицо землистого цвета, губы бескровные, под глазами синяки такие тёмные, словно меня избили, волосы торчат во все стороны, и я выгляжу не как двадцатитрёхлетняя девушка, а как привидение, как призрак самой себя.

Умываюсь холодной водой, пытаясь хоть немного привести себя в чувство, чищу зубы чужой щёткой (откуда она здесь? купили специально? или это от прошлой пленницы?), расчёсываю волосы, заплетаю в косу, смотрю на себя критически и понимаю что лучше не стало, но хотя бы выгляжу по-человечески.

Возвращаюсь в комнату, и тут замечаю то, чего не видела вчера: на стуле у двери аккуратно сложена одежда – джинсы, свитер, нижнее бельё, всё новое, с бирками, всё точно моего размера.

Кто-то заходил пока я спала.

Приносил одежду.

Смотрел на меня спящую.

Мурашки пробегают по коже – неприятные, липкие мурашки от мысли что я была беззащитна, без сознания, а кто-то стоял надо мной, смотрел, может даже трогал, и я не знала, не чувствовала, не могла защититься.

Одеваюсь быстро, натягивая одежду как броню, как защиту, хотя понимаю что это иллюзия, что никакая одежда не защитит меня здесь, но хоть что-то.

Подхожу к двери, пробую ручку – заперта, конечно, чего я ожидала? – но тут слышу шаги за дверью, звук ключа в замке, и я инстинктивно отступаю на шаг назад, не зная чего ожидать.

Дверь открывается.

Входит Фатима с подносом, на котором стоит кофе, круассаны, фрукты, йогурт – завтрак для принцессы в золотой клетке.

– Доброе утро, – говорит она ровным голосом, ставя поднос на столик. – Проспала долго. Это хорошо. Организму нужен был отдых.

Я молчу, не зная что ответить, и Фатима оценивающе оглядывает меня с головы до ног:

– Оделась. Умылась. Волосы заплела. – Кивает одобрительно. – Значит решила жить, а не помирать. Правильное решение.

– У меня не было выбора, – хрипло произношу я, и голос звучит чужим, простуженным, словно я неделю кричала и сорвала связки.

– Выбор всегда есть, девочка, – возражает Фатима, подходя к окну и распахивая шторы полностью, впуская в комнату яркий утренний свет, от которого я щурюсь. – Можно выбрать жить или выбрать умереть. Можно выбрать бороться или выбрать сдаться. – Оборачивается, смотрит на меня. – Ты выбрала жить и бороться. Я это вижу. В глазах твоих огонь ещё не потух.

– Какая разница что я выбрала, – устало говорю я, опускаясь на кровать, – если я всё равно здесь, взаперти, без права голоса, без будущего?

– Разница огромная, – резко обрывает меня Фатима, и в голосе её впервые слышится что-то похожее на раздражение. – Одни ломаются за день и превращаются в овощи, которые просто существуют, дышат, едят, спят, но внутри уже мертвы. Другие держатся, ищут выход, адаптируются, выживают. – Пауза, тяжёлая, давящая. – Первых жалко. Вторых – уважаю.

Я смотрю на неё долго, пытаясь понять что за женщина передо мной: союзник? враг? просто наблюдатель? – но лицо её непроницаемо, как маска, и прочитать ничего невозможно.

– Ешь, – коротко бросает она, направляясь к двери. – В десять спустишься вниз. Хозяин велел представить тебя… – Запинается. – Велел познакомить с домом.

– А если не спущусь? – вызывающе спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю что это глупо, что у меня нет рычагов давления, нет силы, нет ничего кроме слабого упрямства.

Фатима останавливается в дверях, не оборачиваясь:

– Тогда он поднимется сам. – Голос становится тише, почти предупреждающим. – Поверь, лучше спуститься самой.

Уходит, и я слышу как поворачивается ключ, но на этот раз дверь не запирается до конца – слышу только один щелчок вместо двух.

Тест?

Проверка?

Посмотрим на что способна пленница если дверь не заперта наглухо?

Встаю, подхожу к двери, тяну ручку – открывается.

Сердце бешено колотится, адреналин вбрасывается в кровь такой мощной волной, что на секунду кружится голова, и я стою на пороге открытой двери, глядя в пустой коридор, и думаю: бежать? прямо сейчас? вниз по лестнице, к выходу, к воротам?

Но тут же разум включается, холодный, трезвый, беспощадный: охрана, камеры, собаки, забор четыре метра высотой, у меня нет обуви кроме домашних тапочек, нет телефона, нет денег, нет плана, и даже если я чудом выберусь за ворота, он найдёт меня за час, максимум два, и тогда наказание будет таким, что лучше бы я не пыталась.

Нет.

Не сейчас.

Не так.

Побег нужно планировать, готовить, выжидать момент.

Закрываю дверь, возвращаюсь к столику, сажусь, смотрю на завтрак.

Кофе пахнет божественно – арабика, свежемолотая, с лёгкими нотками шоколада и орехов, – и желудок снова предательски урчит, напоминая что последний нормальный приём пищи был позавчера.

Ем медленно, методично, заставляя себя жевать тщательно, глотать, хотя каждый кусок проходит через горло с трудом, застревает комом, и я запиваю кофе, горячим, обжигающим, который хоть немного возвращает меня к жизни.

Круассаны свежие, воздушные, тают во рту, фрукты спелые, сладкие, йогурт густой, с натуральными ягодами – еда как в пятизвёздочном отеле, еда как для любимой дочери, еда как для принцессы.

Только я не принцесса.

Я пленница.

И вся эта роскошь – просто способ показать мне контраст: смотри, как хорошо тебе будет если будешь слушаться, и как плохо если нет.

Кнут и пряник.

Классика дрессировки.

Доедаю, допиваю кофе, встаю, подхожу к зеркалу, смотрю на себя критически: лицо всё ещё бледное, но уже не такое мертвенное, глаза чуть живее, спина прямая.

Надо держаться.

Не показывать слабость.

Не давать ему видеть меня сломленной.

Это единственное оружие которое у меня есть – гордость, достоинство, внутренний стержень, который он не может отнять силой.

Глубокий вдох.

Выдох.

Фатима открывает дверь.

–– Тебя ждут.

– Где он? – спрашиваю я, не уточняя кто «он», потому что мы обе знаем.

– В спортзале, – кивает Фатима куда-то в сторону. – Подвал. Тренируется. Каждое утро два часа. Режим.

– А потом?