Ульяна Соболева – Бешеный. Моя в уплату долга (страница 7)

Заморожено страхом, шоком, невозможностью принять происходящее.

Мозг судорожно пытается найти объяснение, рациональное зерно в этом абсурде: может это сон? Может я сплю, а кошмар закончится через секунду и я проснусь в своей кровати, в своей комнате, где пахнет мамиными духами и папа жив и всё хорошо-хорошо-хорошо?

Но нет.

Это не сон.

Это реальность – грязная, жестокая, безжалостная реальность, которая не спрашивает хочешь ли ты в ней жить, она просто ЕСТЬ, и ты в ней – песчинка, щепка, ничтожество, которое мир может раздавить одним движением и даже не заметить.

– Куда вы меня везёте? – вырывается у меня, и голос мой звучит чужим, хриплым, надломленным, словно я не говорю, а скрежещу ржавым железом по стеклу.

Рустам даже не поднимает глаз от телефона – ему настолько плевать на мой вопрос, что он продолжает читать сообщения, и только через несколько секунд, словно делая одолжение, отвечает:

– Сказал уже. Домой.

Один слог.

Шесть букв.

А между ними – целая пропасть, потому что «домой» для меня – это особняк на Остоженке, где я выросла, где каждый угол хранит память о маме, о папе, о детстве, когда мир был добрым и справедливым.

А для него «домой» – это место, куда он везёт свою новую собственность.

– Это не мой дом, – шепчу я, и в этом шёпоте – последняя попытка сопротивления, жалкая, слабая, но хоть что-то.

– Теперь твой, – отвечает он без эмоций, и эта простота, эта обыденность, с которой он произносит слова, ломающие мне жизнь пополам, бесит меня так сильно, что я чувствую как внутри вспыхивает ярость – горячая, красная, обжигающая.

– У меня есть квартира! – повышаю голос, и он дрожит от злости. – Друзья! Учёба! Жизнь, мать вашу, ЖИЗНЬ! Вы не можете просто взять и…

– Могу, – обрывает он, и наконец смотрит на меня, и в этих глазах – чёрных, глубоких, холодных как зимняя ночь без звёзд – я вижу абсолютную уверенность человека, который ЗНАЕТ что может всё, и никто, ни один человек на этой гребаной планете не скажет ему «нет». – Квартиру продадут за долги папаши. Друзья забудут тебя через месяц, потому что люди забывают быстро, особенно когда забывать удобно. Учёба… – Он усмехается, и в этой усмешке столько презрения, что меня передёргивает. – Может разрешу доучиться заочно. Если будешь хорошо себя вести.

– ЕСЛИ БУДУ ХОРОШО СЕБЯ ВЕСТИ?! – срываюсь я на крик, и мне плевать что водитель вздрагивает, плевать что Рустам может разозлиться, плевать на всё, потому что внутри всё кипит, бурлит, взрывается. – ВЫ ОХРЕНЕЛИ?! Я НЕ СОБАКА!

Тишина.

Тяжёлая, давящая, звенящая тишина, в которой слышен только стук дождя и моё прерывистое дыхание.

Рустам смотрит на меня долго, изучающе, словно я – интересный экспонат в музее, и потом, очень спокойно, очень медленно произносит:

– Нет, не собака. Собаки верные. Преданные. Они не предают хозяев. – Пауза, и каждое слово падает как камень. – А ты пока не доказала верность.

От этих слов по спине ползут мурашки – холодные, липкие, мерзкие мурашки, которые забираются под кожу, проникают в кости, застывают в крови, превращая её в ледяную жижу.

– Я не обязана вам ничего доказывать, – шиплю я сквозь зубы, и голос мой звучит как змеиный – злой, ядовитый, отчаянный. – Я вам НИЧЕГО не должна. Это папа задолжал. ПАПА! Не я!

– Папа подписал договор, где ты – залог, – терпеливо, как ребёнку-дебилу, объясняет он, и в его голосе нет ни капли раздражения, только бесконечное спокойствие человека, которому приходится объяснять очевидные вещи идиоту. – Значит долг перешёл на тебя. Юридически. Официально. По закону.

– Это не законы! – задыхаюсь я. – Это… это РАБСТВО!

– Называй как хочешь, – пожимает он плечами. – Суть не меняется. Ты моя. По праву долга. По праву силы. По праву того, что я так сказал.

Последняя фраза ударяет больнее всего – не потому что она жестокая, а потому что она правдивая: в его мире так и работает, сильный решает, слабый подчиняется, и никакие законы, никакая мораль, никакая справедливость не имеют значения, когда у одного кулаки и деньги, а у другого только слёзы и мольбы.

Я разворачиваюсь к окну, потому что не могу больше смотреть на него – на это лицо, красивое, резкое, с высокими скулами и шрамом через щёку, лицо хищника, которое могло бы украшать обложки журналов, если бы за ним не скрывалась абсолютная, тотальная, беспросветная пустота.

Как можно быть таким?

Настолько холодным?

Бесчувственным?

Монстром в человеческой шкуре?

Хотя… он же криминальный авторитет, бандит, убийца, человек, который зарабатывает миллиарды на крови и страхе, для него я – просто очередная сделка, очередная вещь, очередная игрушка, которую можно использовать и выбросить когда надоест.

Слёзы жгут глаза – горячие, солёные, предательские слёзы, которые я не хочу показывать ему, не хочу давать ему удовольствие видеть меня сломленной, поэтому зажмуриваюсь, стискиваю зубы до боли в челюсти, дышу через нос – раз, два, три, четыре, – пытаюсь успокоиться, взять себя в руки, не развалиться окончательно.

Мама учила меня этому когда я боялась темноты: «Дыши, солнышко. Глубоко. Медленно. Страх проходит если его пересидеть, если дать ему время раствориться, если не кормить его паникой».

Но это не страх.

Это что-то другое – тяжёлое, вязкое, удушающее, оно наполняет грудную клетку как вода наполняет лёгкие утопленника, оно давит на мозг как тонны бетона, оно превращает сердце в кусок свинца, который бьётся всё медленнее и медленнее, словно готовится остановиться.

Безысходность.

Отчаяние.

Смерть при жизни – когда ты дышишь, двигаешься, говоришь, но внутри уже пусто, выжжено, стерилизовано, как будто кто-то вырезал из тебя всё живое и оставил только пустую оболочку.

Машина сворачивает с Кутузовского, едем по Рублёвскому шоссе – мимо дорогих коттеджей с высокими заборами, мимо ухоженных газонов и бассейнов, мимо жизни богатых людей, которые живут в своих золотых клетках добровольно и считают это счастьем.

Я буду жить в такой же клетке.

Только не добровольно.

Подъезжаем к огромному забору – металлическому, высокому, метра четыре минимум, с острыми пиками наверху и камерами по всему периметру, словно это не частный дом, а военная база. Ворота открываются автоматически, беззвучно, плавно, впуская нас внутрь, и я чувствую как что-то внутри меня сжимается, съёживается, потому что эти ворота – они не просто открываются, они ЗАКРЫВАЮТСЯ за мной, отрезая меня от мира, от свободы, от всего что было раньше.

Въезжаем на территорию.

Дом передо мной – не дом, а крепость: трёхэтажная громада из стекла, бетона и стали, современная архитектура в стиле минимализма, дорогая, холодная, безжизненная. Вокруг – идеально ухоженный сад с фонтаном, гараж на шесть машин, несколько построек поменьше – наверное для прислуги или охраны.

Красиво.

Богато.

Мертво – как всё что куплено за кровавые деньги.

Машина останавливается у центрального входа, и водитель – молчаливый громила с каменным лицом – первым выходит, открывает дверь Рустаму, и тот выходит не спеша, поправляет костюм, стряхивает невидимую пылинку с рукава, и даже в этом простом жесте чувствуется власть, уверенность человека, который владеет не только этим домом, но и всем что в нём находится, включая меня.

Он оборачивается, смотрит на меня через открытую дверь:

– Выходи.

Я не двигаюсь.

Это последний акт сопротивления – жалкий, бессмысленный, детский, но я цепляюсь за него как утопающий за соломинку, потому что если я выйду из этой машины, если переступлю порог этого дома, то это будет точка невозврата, финальная, необратимая точка, после которой моя старая жизнь умрёт окончательно.

Рустам вздыхает – не раздражённо, скорее устало, словно он имеет дело не со взрослой девушкой, а с капризным ребёнком, – наклоняется, смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде нет ни жалости, ни злости, только холодная констатация факта:

– Можешь выйти сама. Или я вытащу тебя. Тебе решать как это будет выглядеть – достойно или унизительно.

В его голосе нет угрозы.

Это не угроза.

Это обещание.

Медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, я открываю дверь, ставлю ногу на мокрый асфальт, выхожу, и дождь сразу окатывает меня ледяной водой, промокаю до нитки за секунды, волосы прилипают к лицу, одежда к телу, и я стою под этими потоками воды и думаю что это как крещение – смывается старая Настя, рождается новая, чужая, неизвестная.

Рустам идёт к дому широкими уверенными шагами, не оглядываясь, зная что я пойду следом, потому что мне некуда больше идти, некуда бежать, некого звать на помощь.

Я стою под дождём ещё несколько секунд – последние секунды свободы, даже такой иллюзорной, – смотрю на забор, на камеры, на дом, который станет моей тюрьмой, и внутри что-то окончательно ломается, не с громким треском, а тихо, почти неслышно, как ломается сухая ветка под снегом.

Иду следом.

Одна нога перед другой.

Шаг.