Ульяна Соболева – Бешеный. Кипящая кровь (страница 8)

Цена за информацию о том где моя женщина.

Есть такое понятие в экономике – стоимость альтернативы. Что ты теряешь, выбирая одно вместо другого. Если я отдам Тимуру тридцать процентов – потеряю территорию, деньги, репутацию. Люди увидят что Бешеный сдает позиции. Что можно давить – и он прогнется. Начнется цепная реакция – другие почувствуют слабость и полезут. Через полгода потеряю ещё тридцать. Через год – всё.

Если не отдам – Тимур использует информацию сам. Найдет её. Заберет. Или убьет. Или – хуже – будет держать как заложника и шантажировать меня до конца дней.

Два варианта. Оба – проигрыш.

Третий вариант: найти её самому. Раньше Тимура. Без его «помощи». Без торга. Своими силами.

Адам. Человек в Махачкале. Аптеки. Медпункты. Молодая русская беременная.

Время. Мне нужно время. Неделя, которую дал Тимур – это мало. Но достаточно если знать где искать.

Телефон. Набираю Адама.

– Твой человек в Махачкале. Ускорь. Мне нужен результат через пять дней. Не через неделю. Через пять дней.

– Босс, горные районы – это сотни поселков…

– Пять дней, Адам. Или я найду того кто сможет.

Сбрасываю. Наливаю ещё. Пью.

Стук в дверь кабинета. Лёгкий. Женский.

Не Фатима – Фатима стучит коротко и входит без приглашения, потому что заслужила это право двадцатью годами верности. Этот стук – осторожный, вежливый, чужой.

– Войди, – говорю.

Заира.

Стоит в дверях. Домашнее платье – длинное, закрытое, тёмно-зелёное. Волосы распущены – черные, густые, блестящие. Красивая. Объективно красивая. Двадцать шесть лет, правильные черты, тёмные глаза, фигура которую скульптор вырезал бы из мрамора и поставил в музей.

Я смотрю на неё и не чувствую ничего.

Вот что такое одержимость – она не просто привязывает тебя к одному человеку, она слепит тебя ко всем остальным. Заира стоит передо мной – живая, реальная, красивая, моя жена по закону людей и по закону Аллаха – и я вижу только одно: она не Анастасия. Не те глаза. Не тот запах. Не та дрожь в голосе когда злится. Не те руки. Не тот смех, которого я, к слову, так и не услышал ни разу, потому что заставлял её плакать, а не смеяться, ублюдок.

– Рустам, – говорит Заира, и голос ровный, контролируемый. Она готовилась к этому разговору. Репетировала. Знаю таких – тех кто проговаривает речь перед зеркалом, подбирает слова, выстраивает аргументы. Деловая женщина. Дочь уважаемого человека. Привыкла к переговорам.

– Сядь, – киваю на кресло напротив.

Не садится. Стоит. Руки сцеплены перед собой – знак контроля, знак что держит себя в узде.

– Я знаю что ты ищешь её.

Не спрашивает. Констатирует. Смотрю на неё. Молчу. Ждать буду – пока выскажется.

– Весь дом знает, – продолжает Заира, и в голосе – трещина, маленькая, едва заметная, но я слышу, потому что слышу всё. – Фатима знает. Самира знает. Охрана знает. Ты сидишь в её комнате каждую ночь. Ты не спишь. Ты пьёшь. Ты звонишь людям, которые ищут её по всей стране. – Пауза. Трещина шире. – Ты позоришь меня, Рустам. Меня. Мою семью. Наш тейп. Мой отец спрашивает – «Как муж? Счастлива?» – и я вру. Говорю «да». Улыбаюсь. А ночью лежу одна в кровати и слушаю как ты ходишь по коридору к комнате своей шлюхи и нюхаешь её подушку, и не могу заснуть, потому что унижение не даёт, потому что стыд жжёт так, что хочется содрать с себя кожу.

Молчу. Пью виски. Она стоит – прямая, красивая, гордая. И жалкая одновременно. Потому что гордость без любви – это доспехи на пустом месте, внутри – ничего, только эхо.

– Прекрати, – говорит она, и голос теперь жёстче, металличнее. – Прекрати искать. Забудь её. Она ушла. Сама. По своей воле. Значит не хочет быть с тобой. Разве этого недостаточно?

– Нет, – говорю. Одно слово. Без объяснений.

– Нет?! – Трещина превращается в разлом. Глаза блестят – слёзы? злость? – Ты женат на мне! Я твоя жена! Перед Аллахом! Перед людьми! Я жду ребенка от тебя! – обрывает сама себя. Сжимает губы. Нет. Она не ждёт ребенка. Не от меня. Потому что я не касался её после свадьбы. И мы оба знаем это. – Я могла бы ждать, – поправляется тише. – Если бы ты позволил. Если бы дал мне шанс.

– Заира.

– Что?!

– Ты получила всё что было обещано. Кольцо. Имя. Статус. Дом. Деньги. Защиту. – Встаю. Стою перед ней – выше на голову, шире в плечах, и она невольно отступает на полшага, и я вижу в её глазах искру – не страха, нет, Заира не трусиха, но инстинктивной опасности, потому что мое тело – оружие, и она это чувствует. – Любовь не была в контракте. Ты знала это когда соглашалась.

– Я думала что смогу заслужить, – шепчет она, и трещина в голосе становится пропастью, и я вижу как она борется с собой – не заплакать, не показать слабость, не дать мне удовольствие увидеть её разбитой. – Думала что если буду хорошей женой, терпеливой, послушной, красивой – ты увидишь. Меня. Не её. Меня.

Что-то дёргается внутри. Не вина – вину я чувствую только к Анастасии, только к Лали, мой резервуар вины переполнен и для Заиры места нет. Но что-то похожее на… уважение? Понимание? Она стоит передо мной – красивая, гордая, выданная замуж за человека который не может её любить, потому что все его нервные окончания, все синапсы, все ёбаные нейроны мозга замкнуты на другую женщину – и она не кричит, не бьёт посуду, не звонит отцу. Она стоит и говорит правду. В лицо. Человеку, которого все боятся.

Это требует яиц. Даже если ты женщина.

– Заира, – говорю, и голос мягче чем обычно, что удивляет меня самого. – Ты не виновата. Ни в чём. Ты хорошая женщина. Красивая. Умная. Достойная.

Надежда вспыхивает в её глазах – быстро, ярко, как спичка в темноте.

– Но я не могу, – заканчиваю, и спичка гаснет. – Не потому что ты плохая. Потому что я сломан. Внутри. Там где должна быть способность любить – дыра. И в эту дыру провалилась одна конкретная женщина. И пока она там – для других места нет. Даже для тебя.

Она смотрит на меня. Долго. Глаза сухие – не заплакала. Держится. Сильная.

– Ты не тронул меня ни разу после свадьбы, – говорит ровно. – Ни разу, Рустам. Два месяца. Я жена или мебель?

Молчу. Потому что ответ – «мебель», и это слишком жестоко даже для меня.

– Я подожду, – говорит она, и в голосе – сталь. – Потому что я терпеливая. И потому что верю: ты не найдёшь её. Или найдёшь и поймёшь что она не стоит того что ты теряешь. И тогда вернёшься. Ко мне. К нормальной жизни. К семье.

Разворачивается. Идёт к двери. Останавливается на пороге:

– Только не затягивай, Рустам. Моё терпение – не бесконечное. И мой отец не будет ждать вечно.

Уходит. Дверь закрывается мягко – без хлопка, без драмы. Заира даже уходит красиво. С достоинством. Как королева которую выгоняют из собственного дворца, но она не покажет что ей больно – скорее умрёт.

Сажусь обратно. Наливаю. Пью.

Две женщины. Одна – здесь, живая, красивая, готовая любить. Другая – где-то в горах, беременная, ненавидящая меня, сбежавшая.

И я, идиот, хочу вторую. Ту которая не хочет меня. Ту которая предпочла другого. Ту которая видит меня в кошмарах, а не в мечтах.

Есть диагноз – аддиктивное расстройство. Зависимость. Когда объект зависимости – не алкоголь, не наркотик, а человек. Когда без этого человека ты функционируешь, но не живёшь. Когда каждая клетка тела настроена на его частоту, и без этого сигнала – помехи, шум, статика, пустота.

У меня аддиктивное расстройство. Объект зависимости – Анастасия Лебедева, двадцать три года, блондинка, синие глаза, шрам на запястье, беременна, местонахождение неизвестно.

Дозировка – неограниченная. Побочные эффекты – потеря рассудка, бессонница, алкоголизм, разрушение империи, невозможность нормальных отношений с другими людьми.

Лечение – отсутствует.

Прогноз – неблагоприятный.

Смотрю в темное окно. Снег. Москва. Ночь.

Где-то – в горах, в маленьком поселке, в каменном доме – спит женщина с моим ребенком внутри. Рядом с мужчиной, который любит её правильно, мягко, без синяков и без крика.

А я сижу здесь. С бутылкой. С прядью волос в кармане. С женой за стеной, которая тоже не спит. С дочерью в восточном крыле, которая шепчет во сне чужое имя. С врагом, который знает мою слабость и ждет когда я сломаюсь.

Тимур знает. Или блефует. Но если знает – это меняет всё. Потому что Тимур не станет просто отдавать информацию. Он отдаст её в обмен на мою слабость. На тридцать процентов моей империи. На мою кровь, мой пот, мои двадцать лет в аду.

А моя слабость – девчонка с синими глазами, которая сейчас где-то прячется и думает что спаслась.

Не спаслась, азиз.

Никто не спасается от того кого носит под сердцем.

Я это знаю. Потому что ношу тебя так же. Не в животе – в груди. Там где раньше было сердце. Там где теперь – ты. Только ты.

И я найду тебя раньше Тимура.

Или умру пытаясь.

Третьего не дано.

Глава 5