Ульяна Соболева – Бешеный. Кипящая кровь (страница 6)
– Мужчина. Незнакомый. Фотографировал горы и уехал.
Магомед молчит. Думает. Я вижу как за его спокойным лицом работает машина – та же машина, которая десять лет обеспечивала безопасность Рустама Гериева, которая просчитывала угрозы, маршруты, пути отхода. Он не просто водитель и телохранитель. Он – стратег. Тихий, незаметный стратег, который знал о жизни Рустама больше чем сам Рустам.
– Скорее всего туристы, – говорит наконец. – Зимой сюда приезжают иногда. Горнолыжка в соседнем районе, заблудился кто-то, навигатор привел не туда.
– Но если не туристы?
Он оборачивается. Смотрит на меня – прямо, серьезно, без улыбки.
– Если не туристы – я это выясню. Сегодня. Спущусь к развилке, поговорю с Хасаном на бензоколонке, он видит все машины которые проезжают. Если они заправлялись – будут номера. Если не заправлялись – значит проездом.
– А если это он?
Слово «он» повисает в воздухе. Не произношу имени. Не нужно. Магомед знает.
– Если он – у нас есть план. Документы готовы. Деньги есть. Через два часа можем быть на границе с Грузией. – Подходит ближе. Берет мои руки – холодные, дрожащие – в свои. Теплые. Надежные. – Настя. Дыши. Он не найдет нас здесь. Я знаю его систему лучше чем он сам. Знаю как он ищет, кого подключает, какие ресурсы использует. Мы невидимы.
– Никто не невидим, – шепчу. – Ты сам говорил: у него глаза и уши везде.
– Были глаза и уши. Когда я был его глазами и ушами. Теперь я здесь, а там – Адам, который профессионал, но не знает Кавказ как я. Не знает людей. Не знает горы.
Хочу верить. Хочу так отчаянно, что желание верить становится физическим – давит на грудь, сжимает горло, выжимает из глаз слезы которые я не хочу показывать, но не могу удержать.
– Эй, – Магомед отпускает одну руку, вытирает слезу с моей щеки – большим пальцем, бережно, как вытирают дождевую каплю с лепестка. – Я обещал что защищу. И защищу. Не потому что обязан. Потому что хочу. Потому что ты и этот малыш, – касается моего живота, легко, почти невесомо, – вы мой мир теперь. Единственный мир который стоит защищать.
И в этот момент – именно в этот, когда его ладонь лежит на моем животе, когда его глаза – карие, теплые, живые – смотрят на меня с такой открытой, незащищенной нежностью, что больно дышать – именно в этот момент ребенок толкается.
Впервые.
Не те слабые трепетания, которые я чувствовала последние недели – как пузырьки, как шевеление бабочки. Нет. Это – удар. Настоящий, сильный, отчетливый удар изнутри. Маленькая нога или кулачок – бьет в стенку живота, туда, где лежит ладонь Магомеда.
Мы оба замираем.
Его глаза расширяются. Рот приоткрывается. Рука на моем животе – застывает.
– Это… он? – шепчет.
Киваю. Не могу говорить. Горло перехвачено. Глаза горят.
Ребенок толкает снова. Ещё сильнее. Как будто говорит: я здесь, я живой, я настоящий, хватит обо мне забывать.
Магомед смеется – тихо, удивленно, как ребенок который впервые увидел снег.
– Сильный. – Голос его дрожит. – Боец.
Боец.
Слово бьет меня под дых. Боец – как его отец. Крупный – как его отец. Активный – как его отец. Сильный – как его отец.
Рустам. Рустам. Рустам.
Его имя стучит в висках в такт ударам ребенка. Как будто сын приносит отца с собой – в каждом толчке, в каждом движении, в каждом напоминании что он – не только мой. Он – наш.
Магомед убирает руку. Смотрит на меня – и я вижу что он увидел. Увидел тень на моем лице. Тень, которую невозможно спрятать. Тень, которая появляется каждый раз когда что-то напоминает о Рустаме.
– Готовлю ужин, – говорит он ровно, возвращаясь к плите. – Плов. Рис уже на пару. Минут двадцать.
Просто. Буднично. Без обиды. Без вопросов.
Он знает. Конечно знает. Он десять лет наблюдал за Рустамом. Видел что тот делает с людьми. Видел что сделал со мной. И понимает – лучше чем кто-либо – что выйти из этого невозможно. Что следы Рустама на мне – не синяки которые сходят за неделю. Это ожоги. Глубокие. До кости. До мышечной памяти. До ДНК ребенка, который толкается внутри меня, несет его гены, его кровь, его черные глаза.
Ухожу к себе. Сажусь на кровать. Руки на животе.
– Привет, – шепчу ребенку. Впервые. Раньше не могла – казалось, что если заговорю с ним, если признаю его реальность, если назову его «ты» а не «оно» – то нить, которая связывает меня с Рустамом через этого ребенка, станет прочнее. Окончательнее. Неразрывнее.
Но он толкнулся. Сегодня. В ладонь Магомеда. Как будто сказал: хватит меня игнорировать. Хватит делать вид что меня нет. Я есть. Я живой. Я твой. Я его. Я наш.
– Привет, маленький, – шепчу ещё раз, и голос ломается, и слезы текут, и я не вытираю их, потому что не перед кем притворяться сильной, я одна, в маленькой комнате каменного дома в горах, с ребенком который толкается изнутри и требует чтобы его заметили.
– Прости что не разговаривала раньше. Прости что боялась. Прости что… – Не договариваю. Потому что за что ещё просить прощения? За то что зачала его не по любви а по принуждению? За то что думала избавиться? За то что каждый раз когда чувствую его движение – вижу лицо его отца и не знаю что испытывать, радость или ужас?
Он толкается снова. Мягче. Как будто отвечает: ничего, мам. Я подожду. Я терпеливый. Научусь ждать.
Как его отец. Который тоже – я уверена, я знаю, я чувствую это каждой клеткой – ждет. Где-то. В Москве. В своем доме-крепости. Перед картой, с бутылкой виски, с моей прядью волос в кулаке. Ждет и ищет.
И найдет.
Рано или поздно – найдет.
И тогда мне придется выбирать. Между безопасностью и огнем. Между домом и пожаром. Между мужчиной который любит правильно и мужчиной который любит разрушительно.
Между Магомедом и Рустамом.
Между жизнью и…
Чем? Смертью? Нет. Рустам – это не смерть. Рустам – это нечто хуже смерти и лучше жизни одновременно. Рустам – это когда ты стоишь на краю обрыва и одна нога уже в воздухе, и внизу – пропасть, и ты знаешь что разобьешься, и всё равно наклоняешься вперед, потому что секунда полета стоит целой жизни на твердой земле.
Я стояла на этом краю. Я падала. Разбилась. Собрала себя по кускам. Склеила. Убежала от обрыва на другой конец страны.
И всё равно – каждую ночь – возвращаюсь к краю.
Потому что тело помнит полет. И отказывается помнить падение.
Ложусь. Натягиваю одеяло. За стеной – звук посуды, Магомед накрывает на стол. Через десять минут позовет ужинать. Я пойду. Поем. Поблагодарю. Помою тарелки. Скажу «спокойной ночи». Лягу.
И не засну.
Потому что ребенок толкается. Потому что черная машина стоит перед глазами. Потому что тишина в горах – это не покой. Это пауза перед лавиной.
И лавина – я это знаю, я это чувствую, я это чую животным инстинктом, который обострился за месяцы плена до звериной чуткости – лавина уже сорвалась. Уже ползет. Уже набирает скорость.
Он идет.
За мной.
За нами.
И единственное что я могу сделать – это дышать. Считать. Ждать.
И молиться, чтобы когда он придет – а он придет – у меня хватило сил посмотреть ему в глаза и не упасть обратно в пропасть.
Потому что падать – легко. Падать – красиво. Падать – как наркотик.
А стоять на ногах – больно. Скучно. Правильно.
И я выбираю правильно. Каждый день. Каждую минуту. Выбираю Магомеда, тишину, горы, безопасность.
Но ночью, когда разум спит, а тело бодрствует – тело выбирает другое.
Тело выбирает обрыв.
И мне нечего ему возразить.
Глава 4
Есть такой тип людей – те, кто приходит к тебе с улыбкой и ножом одновременно, и ты видишь оба, и улыбку и нож, и всё равно садишься за стол напротив, потому что в нашем мире отказ от переговоров – это признание слабости, а слабость – это приглашение к убийству, и ты не можешь позволить себе быть убитым, не сейчас, не в этот момент, когда где-то на краю страны женщина носит твоего ребенка и думает что спаслась от тебя, хотя на самом деле спастись от меня невозможно, от меня можно только отсрочить встречу, потянуть время, надеяться на чудо, но чудес в моем мире не бывает, бывает только расчет, сила и готовность идти до конца.