Ульяна Соболева – Бешеный. Кипящая кровь (страница 5)

Работа спасает. Не от боли – от безумия. Когда руки заняты – раскладываешь таблетки по полкам, проверяешь сроки годности, считаешь капли валерьянки для бабушки Зайнаб, объясняешь молодой Айшат что антибиотики нельзя бросать на третий день даже если стало лучше – когда руки заняты, голова молчит. Или хотя бы говорит тише. Не орет. Не показывает картинки из прошлого. Не крутит на повторе ту ночь, и ту ночь, и ту.

Но стоит остановиться – хоть на минуту, хоть на вдох – и всё возвращается. Лавиной. Селем. Потоком грязи, который несет обломки разрушенной жизни и бьет ими по голове: вот папа, мертвый, синий, с вывернутой шеей; вот письмо дрожащим почерком; вот черные глаза хищника; вот его руки на твоем теле; вот кровь на простыне; вот «ты моя»; вот «азиз»; вот та ночь когда ты пришла сама и сказала «сегодня я» и его лицо – растерянное, почти испуганное, почти человечное…

Мотаю головой. Физически. Как собака которая вылезла из воды и отряхивается. Не помогает – мысли не стряхиваются, они как репей, как клещ, как пиявки на коже, присосались и пьют, пьют, пьют из меня жизнь, оставляя пустую оболочку которая ходит, работает, улыбается и называет себя Марией.

Сегодня четверг. Тихий день – посетителей мало, снег идет с утра, дороги замело, и люди сидят по домам. В аптеке пусто, только Рашид, хозяин, курит на крыльце и слушает радио, из которого доносится что-то заунывное на аварском.

Стою у окна, смотрю на улицу. Белое. Всё белое. Снег, дома, небо, земля. Как чистый лист, на котором можно написать что угодно – новую жизнь, новую историю, новое имя. Но рука не поднимается писать. Потому что чистый лист – это не свобода. Это пустота. А пустота, как я узнала за последние месяцы – это не отсутствие всего. Это присутствие ничего. И «ничего» занимает гораздо больше места чем «всё», потому что «всё» можно разложить по полкам, по ящикам, по папкам в голове, а «ничего» – оно везде, оно заполняет каждую щель, каждую трещину, каждую паузу между вдохом и выдохом, и ты тонешь в нем как в трясине, медленно, молча, без всплеска.

Рука на животе. Привычка – класть ладонь туда, где растет он. Мой мальчик. Четыре с половиной месяца. Живот уже не спрячешь – круглый, твердый, теплый под пальцами, и внутри – жизнь, маленькая, упрямая, настойчивая жизнь, которая растет несмотря ни на что, несмотря на мои бессонные ночи, на мои слезы, на мой разбитый аппетит, на то что я забываю есть и забываю пить и забываю жить, потому что слишком занята воспоминаниями о человеке, которого надо забыть.

Хадиджа говорит: ребенок чувствует мать. Если мать в тревоге – ребенок тревожится. Если мать плачет – ребенок плачет внутри. Если мать любит – ребенок купается в этой любви как в теплой воде, и растет, и крепнет, и знает что мир снаружи – хороший, потому что мать говорит ему это каждым ударом сердца.

А что говорю ему я? Какие сигналы посылает мое сердце? Страх. Тоска. Вина. Злость. Ненависть к себе. Любовь к тому кого не должна любить. Коктейль из яда, которым я пою собственного ребенка через пуповину, через кровь, через каждую клетку тела, которое предает меня каждую ночь, вспоминая чужие руки.

Мой сын растет в отраве. И я – источник этой отравы. Не Рустам. Не клетка. Не прошлое. Я. Моя неспособность отпустить. Моя зависимость от того, что разрушило меня. Моя любовь к собственному палачу.

Есть медицинский термин – пренатальный стресс. Когда мать в хроническом стрессе во время беременности, кортизол попадает к плоду через плаценту, влияет на развитие мозга, на нервную систему, на будущее ребенка. Я знаю это. Я четыре года училась на медицинском. Я знаю цифры, знаю исследования, знаю последствия. И знаю что каждую ночь, когда лежу без сна и вижу перед глазами его лицо, мой кортизол зашкаливает, и мой сын получает дозу стресса, которую не заслужил.

Лали. Дочь Рустама. Родилась с повреждениями мозга, потому что мать кололась героином во время беременности.

А я – не колюсь. Я просто не могу забыть её отца. И мой яд – не героин, а память. Но результат может быть таким же.

Эта мысль пробивает меня насквозь – как пуля, как разряд тока, как ведро ледяной воды в лицо – и я хватаюсь за прилавок, потому что ноги подкашиваются, и в глазах темнеет, и сердце колотится так что рёбра трещат, и я думаю: хватит. Хватит, Настя. Анастасия. Мария. Как бы тебя ни звали – хватит. Ты убиваешь своего ребенка. Медленно, незаметно, через кровь. Точно так же, как Зарема убила Лали. Только твой наркотик – не игла. Твой наркотик – мужчина с шрамом на щеке и мертвыми глазами.

Завязывай.

Закрываю аптеку в пять. Рашид уходит раньше – жена заболела, надо в соседний поселок за лекарством (ирония – хозяин аптеки едет за лекарством в другую аптеку, потому что у нас нет нужного). Вешаю замок на дверь, прячу ключ под коврик, как здесь принято – никто не ворует в поселке, все свои, все на виду, украдешь – тебя вычислят за час и позор будет на весь род до седьмого колена.

Иду домой. Дорога знакомая – мимо мечети, мимо магазина Расула, мимо дома Хадиджи, откуда пахнет свежим хлебом и дровами. Снег скрипит под ботинками. Воздух колючий, чистый, морозный. Дышу глубоко – раз, два, три. Как мама учила. «Дыши, солнышко. Дыши и считай.»

Мама. Восемь лет как нет. Рак. Быстрый. Злой. Сожрал её за три месяца, оставив мне только фотографии и голос в голове, который до сих пор говорит «будь сильной» когда я готова сдаться.

Будь сильной. Хорошо, мам. Пытаюсь. Каждый день пытаюсь. Но сильная – это как? Это когда не плачешь? Я не плачу. Днем. Ночью – другое дело, но ночью никто не видит, значит не считается. Это когда не сдаешься? Я не сдаюсь. Я здесь, живая, работающая, носящая ребенка. Это когда не любишь того кого не надо? Тогда я слабая. Самая слабая женщина в этих горах. Потому что горы стоят тысячи лет и не шевелятся, а я – шатаюсь от одного воспоминания.

Поворачиваю за угол – и останавливаюсь.

Машина.

На окраине поселка, у развилки, где дорога уходит вниз к шоссе – стоит машина. Темная. Не местная. Местные ездят на старых Нивах и Уазиках, пыльных, побитых, со ржавчиной и вмятинами. Эта – другая. Большая. Внедорожник. Черный. С тонированными стеклами.

Сердце останавливается. Буквально – пропускает удар, два, три, и потом срывается в галоп, и я стою на заснеженной дороге и смотрю на эту машину, и ноги примерзают к земле, и руки леденеют, и в голове – сирена, красная тревога, воющая на всю черепную коробку: он нашел, он нашел, он нашел.

Черный внедорожник. Тонированные стекла. Как те джипы, которые стояли у моего дома в тот вечер когда папа… когда он… Как те машины, которые увезли меня на Рублевку. Как тот автомобиль, в котором Рустам сидел рядом, пахнущий одеколоном и опасностью, и говорил: «Теперь ты моя.»

Ноги двигаются сами – назад, за угол, в тень дома. Прячусь. Дышу рвано, неглубоко, руки трясутся, и я прижимаю их к животу – инстинктивно, защитить, закрыть, спрятать. Ребенок. Мой ребенок. Наш ребенок. Если Рустам нашел нас – он заберет меня. И ребенка. И Магомеда убьет. Не «может быть убьет» – убьет. Точно. Без вариантов. Потому что в его мире предательство карается смертью, а Магомед предал, и неважно что предал ради меня, ради справедливости, ради человечности – в мире Рустама нет справедливости и человечности, есть только верность и предательство, черное и белое, жизнь и смерть.

Выглядываю из-за угла. Машина стоит. Не двигается. Двигатель работает – вижу пар из выхлопной трубы. Кто-то внутри. Ждет? Наблюдает? Или просто остановился – навигатор посмотреть, в телефон позвонить, отлить на обочину?

Стою. Жду. Минута. Две. Пять. Ноги замерзают в тонких ботинках, но не ухожу. Смотрю.

Дверь машины открывается. Выходит мужчина – высокий, в куртке, борода, шапка. Незнакомый. Не из людей Рустама – тех я запомнила, каждое лицо, каждую фигуру, каждую походку, потому что когда живешь среди хищников – запоминаешь их силуэты на уровне спинного мозга. Этот – другой. Расслабленный. Озирается – не как охотник, а как турист. Достает телефон, фотографирует горы. Потом садится обратно. Машина трогается, разворачивается, уезжает вниз по дороге.

Выдыхаю. Воздух вырывается из легких судорожно, рвано, как всхлип. Ноги подкашиваются. Сажусь на корточки прямо в снег, обхватываю колени, и дрожу – не от холода, от отходняка, от адреналина который затопил тело и теперь отступает, оставляя после себя слабость, тошноту и звон в ушах.

Турист. Просто турист. Проезжий. Никто.

Но я – я уже не могу дышать нормально. Пульс двести. Руки ходуном. И ребенок внутри толкается – резко, сильно, как будто тоже испугался.

Встаю. Отряхиваю снег с колен. Иду домой – быстро, почти бегом, насколько позволяет живот.

Магомед дома. Готовит – запах мяса и специй, тепло кухни. Оборачивается когда я влетаю в дверь. Лицо мое, видимо, говорит всё – он мгновенно напрягается. Нож, которым резал лук, застывает в руке. Глаза сужаются.

– Что случилось?

– Машина, – выдыхаю. – Черная. Внедорожник. На развилке. С тонированными стеклами. Стояла минут десять, потом уехала.

Он не паникует. Не бледнеет. Просто откладывает нож, вытирает руки полотенцем, подходит к окну, смотрит.

– Номера видела?

– Нет. Далеко было.

– Кто-то выходил?