Ульяна Соболева – Бешеный. Кипящая кровь (страница 4)
Магомед – чеченец, но жил в Москве с пятнадцати лет. Родственники – в Дагестане, на границе с Чечней. Горные села, где каждый знает каждого и чужака видно за километр. Если он повез её туда – спрятал у своих, в глуши, где нет камер, где полиция появляется раз в полгода, где законы пишут старейшины а не конституция.
Умный ход. Именно то что я бы сделал на его месте.
Но у каждого умного хода есть слабое звено. Магомед знает мою систему – но и я знаю его. Знаю его привычки, его слабости, его людей. Знаю что он не сможет долго без работы – руки чешутся, голова требует занятости. Знаю что будет чинить машины – это единственное кроме охранного дела что он умеет. Знаю что она – медик, будет искать работу по специальности, потому что не может сидеть без дела, потому что в ней этот ёбаный стержень, который не дает ей просто лежать и ждать.
Аптека. Больница. Фельдшерский пункт. Вот где искать.
– Адам. Твой человек в Махачкале. Пусть проверит все аптеки, все медпункты в горных районах. Ищем молодую русскую женщину. Блондинка. Двадцать три года. Беременная.
– Беременная? – Адам удивлен. Не знал. Никто не знает. Только я.
– Да. Примерно четыре месяца. Может работать фармацевтом, медсестрой. Возможно, под чужим именем. Живет с мужчиной – чеченец, тридцать лет, крепкий, тихий. Представляются мужем и женой.
Пауза. Адам переваривает.
– Босс… ребенок…
– Мой, – обрываю. И слово это – «мой» – звучит не как констатация факта, а как рычание, как предупреждение, как красная линия которую нельзя пересекать. – Мой ребенок. В моей женщине. Которую украл мой бывший человек. И я заберу их обоих. Ребенка и её. А с Магомедом… – Сжимаю телефон так что пластик трещит. – С Магомедом разберусь когда найду.
– Понял, босс. Запускаю поиск.
Сбрасываю. Откидываюсь в кресле. Закрываю глаза.
Ребенок. Мой ребенок. Второй. У меня есть Лали – больная, хрупкая, сломанная девочка, которую я люблю так что кости трещат от этой любви, которую защищаю от всего мира, которую прячу в восточном крыле потому что в моем мире дети – мишени, и если враги узнают о слабости – ударят именно туда. Лали – мой первый ребенок. Дочь от наркоманки, рожденная с повреждениями которые не исправить, только смягчить. Дочь которую Анастасия – единственная за восемь лет – заставила улыбнуться, заговорить, потянуться к жизни.
Без Анастасии Лали угасает. Я вижу это каждый день. Вижу как тускнеют глаза, как исчезают слова, как припадки учащаются – три-четыре в неделю вместо одного-двух. Новая няня – профессионалка, дорогая, с рекомендациями из немецкой клиники – не может то что могла Настя. Потому что дело не в профессионализме. Дело в чем-то другом. В том как Настя говорила «всё хорошо, малышка» и Лали верила. В том как её руки – маленькие, нежные, руки студентки – касались дочери и дочь успокаивалась. В том что Лали впервые в жизни произнесла «Ася» – не «мама», не «папа», а «Ася» – и это слово было важнее всех слов которые я слышал за тридцать два года.
Сейчас Лали не говорит. Совсем. Замкнулась. Как раковина, которая захлопнулась и не открывается. Только ночью, во сне, когда сознание отключается и контроль слабеет – шепчет. Одно слово. Одно ёбаное слово которое ломает меня каждый раз:
«Ася».
Встаю. Наливаю ещё. Пью. Не помогает. Ничего не помогает.
Иду в восточное крыло. Набираю код. Дверь открывается бесшумно. Коридор тусклый, ночник у двери Лали. Захожу тихо. Она спит – маленькая, худая, в пижаме с мишками, рот приоткрыт, дыхание ровное. Щеки бледные, тоньше чем три месяца назад. Ест плохо. Новая няня жалуется – отказывается от каши, от супа, от всего. Только когда Фатима кормит – иногда соглашается.
Сажусь на край кровати. Беру её руку – крошечная, легкая, как засушенный цветок. Она шевелится во сне, пальчики сжимают мой палец, и что-то внутри меня – то что я считал давно мертвым – дергается, как оголенный провод, как нерв без анестезии.
Это моя дочь. Моя вина. Мой крест.
И ей нужна не я. Не деньги. Не немецкие няни и не швейцарские врачи. Ей нужна Настя. Единственная женщина которая смотрела на Лали не с жалостью и не с ужасом, а с… любовью? Нет. С чем-то профессиональнее и одновременно теплее. С намерением. С верой что можно помочь, что не все потеряно, что эта сломанная девочка – не приговор, а задача, которую можно решить если достаточно стараться.
Настя старалась. Три недели, которые она была рядом с Лали – три недели чуда. Лали заговорила. Лали улыбнулась. Лали потянулась к жизни.
А потом Настя сбежала. Потому что я женился на другой. Потому что я пришел к ней пьяный после свадьбы и взял, как животное, как собственник, как ублюдок которым являюсь. И она ушла. С Магомедом. С моим ребенком внутри.
И забрала с собой голос моей дочери.
Наклоняюсь. Целую Лали в лоб. Она вздыхает во сне. Губы шевелятся:
– А… ся…
Зажмуриваюсь. Стискиваю зубы так что челюсть хрустит. Не заплачу. Не имею права. Монстры не плачут. Монстры – действуют.
Выхожу из комнаты. Закрываю дверь. Стою в темном коридоре и слушаю как бьется кровь в висках – тяжело, гулко, как молот по наковальне.
Есть философия которую я усвоил в пятнадцать лет, стоя над телами родителей: в этом мире берут – не просят. Ждут – слабые. Действуют – сильные. Хочешь что-то – забери. Не можешь забрать – стань сильнее. Не можешь стать сильнее – умри.
Просто. Понятно. Работает.
Работало.
Потому что сейчас я хочу одного – чтобы она вернулась. И не могу забрать. Не могу заставить. Не могу послать людей, чтобы скрутили и привезли. Могу – физически могу – но знаю, что если сделаю это снова, если опять запру в золотой клетке, если опять отберу выбор – она умрет внутри окончательно. И глаза, которые я хочу видеть каждое утро, станут стеклянными. Мертвыми. Как у тех людей, которых я убивал – в ту секунду когда жизнь уходит и остается только оболочка.
Я убивал тела. Но я не хочу убить её душу. Потому что её душа – единственное место в этом мире, где я чувствовал себя чем-то кроме монстра. Одну секунду. Одну ёбаную секунду в ту ночь когда она пришла сама и сказала «сегодня я» – я был не Рустам Гериев, криминальный босс, убийца, бешеный. Я был просто мужчина. Которого хотят. Не боятся – хотят.
И ради этой одной секунды я переверну мир.
Возвращаюсь в кабинет. Сажусь за стол. Открываю ноутбук. Карта Дагестана. Горные районы. Десятки поселков. Сотни деревень. Магомед мог спрятать её в любом.
Но я найду. Потому что знаю его. Потому что знаю её. Потому что знаю нас.
Магомед. Мой человек. Мой брат. Забрал единственное, что я не мог купить, не мог отобрать, не мог удержать силой – потому что это единственное, что имеет цену только когда отдано добровольно.
И я найду его. Не чтобы убить. Убить – слишком просто. Слишком быстро. Слишком милосердно.
Я заберу у него то что он забрал у меня. Мою женщину. Моего ребенка. Мой воздух.
А потом посмотрю как он живет без неё.
Как я живу сейчас.
Без воздуха. Без сна. Без сердцебиения.
Просто – существую. На силе воли и на ненависти к самому себе.
Потому что вот что я понял за эти три месяца, за эти девяносто два дня, за эти две тысячи с лишним часов бессонницы: самый страшный враг – не Тимур, не тейп, не полиция, не конкуренты. Самый страшный враг – это ты сам. Твои руки которые ломали когда надо было гладить. Твой голос который орал когда надо было шептать. Твоя гордость которая не позволяла сказать три ёбаных слова вслух, трезвым, глядя в глаза, без ножа у горла.
Три слова. Восемь букв. Я люблю тебя.
Не сказал.
Теперь – некому.
Допиваю виски. Бутылка пустая. Ставлю на стол. Смотрю на карту Дагестана.
Найду. Какой бы ценой. Сколько бы времени.
А потом – скажу. Те три слова. Трезвый. В глаза. Без шантажа и без угроз.
И если она скажет «мне плевать» – приму. Впервые в жизни – приму отказ.
Или не приму.
Потому что я – бешеный. И бешеные не лечатся.
Только привыкают жить с диагнозом.
Глава 3
Есть такая разновидность тишины, которая не успокаивает, а сводит с ума – тишина ожидания, когда ты знаешь что где-то далеко, за горами, за сотнями километров дорог и перевалов, кто-то ищет тебя, методично, неотвратимо, как лавина которая уже сорвалась с вершины и ползет вниз, пока ещё медленно, пока ещё далеко, но ты стоишь в долине и понимаешь: она придет, вопрос только когда, и эта тишина перед лавиной – самая оглушительная тишина на свете, потому что в ней живет страх, и страх этот не кричит, не визжит, не бьет по голове – он просто сидит внутри тебя, свернувшись клубком под ребрами, и ждет вместе с тобой, и дышит тебе в такт, и каждый его вдох – это твой выдох, и вы так переплетены, что уже не понимаешь где ты, а где твой страх.
Февраль.
Месяц белого цвета и черных мыслей.
Горы завалило снегом по самую макушку, и поселок стал ещё меньше, ещё теснее, как будто кто-то натянул белое одеяло на весь мир и оставил только эту горстку каменных домов, эту одну улицу, эту одну мечеть с потрескавшимся минаретом, эту одну аптеку, в которой я стою за прилавком каждый день с девяти до пяти и выдаю лекарства людям, которые не знают моего настоящего имени, не знают откуда я, не знают что под белым халатом фармацевта скрывается беглянка, пленница, вещь с оборванным ценником.
Мария. Меня зовут Мария. Мария Исаева, двадцать три года, уроженка Волгограда, замужем за Магомедом Исаевым, переехали из города ради чистого воздуха и тихой жизни. Легенда простая, дырявая, если копнуть – но никто не копает. В горах не принято лезть в чужую жизнь. Здесь спрашивают «как здоровье?» и «сколько стоит аспирин?», а не «откуда у тебя шрам на запястье?» и «почему ты кричишь во сне чужое имя?».