Ульяна Соболева – Алихан. Медвежья кровь (страница 29)

Аппендицит. Острый. С признаками начинающегося перитонита.

Мать твою.

– Мне нужен стол, свет, инструменты, – сказала я. И услышала

собственный голос – тот самый, металлический, командный. Голос,

который включался автоматом, когда жизнь чужого человека зависела от

моей скорости. – Кипяток. Чистые полотенца. Спирт. И позовите

кого-нибудь – держать. Я буду резать.

Вахид не двинулся.

– Он что – умрёт?

– Если я не прооперирую в ближайший час – да. Перитонит. Гной в

брюшной полости. Сепсис. Смерть. В такой последовательности.

Вахид ушёл. Через три минуты подвал превратился в операционную —

убогую, чудовищную, невозможную. Стол, протёртый спиртом. Лампа – две,

притащили вторую. Инструменты – мой хирургический набор, который Вахид

привёз из города вместе с антибиотиками. Не идеально, но – есть.

Скальпель, зажимы, иглодержатель, кетгут. Настоящий кетгут. Я чуть не

заплакала, когда увидела. Шёлковые нитки были хороши для печени Алихана

– но кетгут был лучше. Кетгут рассасывался сам. Кетгут был

цивилизацией.

Обезболивание – местное. Новокаин. Не идеал, но альтернатива —

ничего. Я обколола операционное поле и подождала три минуты.

– Тимур. Слышишь меня?

Он смотрел на меня – огромными, мокрыми глазами. Мальчик. Двадцать

лет, а глаза – на двенадцать. Глаза ребёнка, который так и не вырос,

потому что мир не дал ему времени.

– Я умру? – спросил он. Хрипло. Тихо. Как будто боялся ответа, но не

спросить – не мог.

– Не на моём столе, – сказала я.

Те же слова. Те же, что говорила каждому. Ритуал. Заклинание. Мантра,

которая не имела медицинского обоснования, но работала – потому что

человек, который слышит «не на моём столе», цепляется за это. Как

утопающий за доску. Доска не спасает – спасает вера в доску.

Разрез. Правая подвздошная область. Косой, по Волковичу-Дьяконову —

классика, которую я могла делать с закрытыми глазами. Кожа, подкожная

клетчатка, апоневроз, мышцы – раздвинула тупым способом, как учили.

Брюшина – мутная, отёчная. Вскрыла – и запах ударил в лицо. Гной.

Зеленоватый, зловонный, тот самый запах, от которого молодые хирурги

падают в обморок на первой практике. Я не упала. Я давно не падаю.

Аппендикс – гангренозный, раздутый, чёрно-зелёный, готовый лопнуть.

Ещё час – и лопнул бы. И тогда – всё. Разлитой перитонит, которого в

этом подвале не вылечить.

Я перевязала основание. Отсекла. Погрузила культю. Промыла брюшную

полость – литр физраствора, потом ещё литр. Дренаж. Шов – послойно,

аккуратно, стежок за стежком.

Тимур молчал. Стиснул зубы – и молчал. Как его командир. Такая же

порода – та, что не кричит. Только побелевшие пальцы на краю стола и

пот, стекающий в глаза.

– Всё, – сказала я. – Готово. Живёшь.

Он выдохнул. Длинно, рвано, со всхлипом, который не был плачем, но был

– рядом. Близко. На расстоянии одного вдоха.

– Спасибо, – прошептал он. И его рука – мокрая, горячая, дрожащая

– нашла мою и сжала. Как ребёнок сжимает руку матери в темноте.

Я не убрала руку.

Я стояла над ним, в чужом подвале, в три часа ночи, в перчатках, липких

от гноя, – и держала за руку мальчишку, который убивал людей и смотрел

на меня как на бога.

И думала: вот что я делаю. Вот зачем я здесь. Не потому что пленница. Не

потому что заставили. Потому что этот мальчишка умер бы без меня.

Сегодня ночью, на этом столе, от аппендицита – болезни, которую лечат

в любой районной больнице за сорок минут. Он умер бы – потому что в

этих горах нет больницы. Нет врача. Нет никого, кто умеет отличить

аппендицит от отравления.

Кроме меня.

И знаете, что страшно? Не операция. Не гной. Не подвал при свете двух

лампочек. Страшно – что я чувствовала покой. Настоящий, глубокий,