Ульяна Соболева – Алихан. Медвежья кровь (страница 28)
– рядом с главой.
Его лицо – камень. Но глаза – живые, быстрые, считающие. Вахид
всегда считал. Людей, риски, расклады. Он был калькулятором в
человеческой шкуре. И сейчас его калькулятор работал на полную – я
видел.
Она прошла мимо него. Не посмотрела. Не поздоровалась. Она не боялась
Вахида – или боялась, но не показывала. С ней – не разберёшь. Она
прятала страх так же профессионально, как зашивала раны.
Вахид дождался, пока она скроется в доме. Подошёл ко мне. Тихо. Как
всегда.
– Она ходит по территории, – сказал он. Не вопрос. Констатация. С
привкусом яда.
– Со мной.
– Люди видят. Люди – говорят.
– Пусть говорят.
– Старухи говорят: «Невеста ждёт. А он с федеральной ходит».
Невеста. Марьям. Я почти забыл. Нет – не забыл. Отодвинул. Туда, где
лежали вещи, о которых я не хотел думать. Свадьба. Альянс с Вахой.
Двадцать бойцов, которые стоят за спиной этого союза. Марьям – чистая,
юная, с глазами газели и верой, которую я не заслуживал.
Марьям – была правильным выбором. Стратегическим. Единственным.
А доктор – была неправильным. Опасным. Невозможным.
И я стоял у ворот и знал обе эти вещи. И знал третью – самую страшную:
правильное и неправильное больше не значили то, что значили раньше.
– Она – врач, Вахид. Мои люди – без врача. Она осматривает, лечит,
помогает. Это – стратегия.
Он посмотрел на меня. Долго. Тяжело. Как смотрят на человека, которого
знают двадцать лет и впервые – не узнают.
– Стратегия, – повторил он. Без выражения. Как эхо в пустом
коридоре.
Повернулся. Ушёл.
Я стоял у ворот и смотрел на горы. На снежные вершины, которые не
менялись – ни от войны, ни от крови, ни от моих решений. Горы стояли
до меня. Будут стоять после. И им – плевать.
А мне – впервые за пятнадцать лет – было не плевать.
И это пугало больше, чем Хасан, Вахид и все пули мира.
Глава 7
Тимура привезли в три часа ночи.
Я уже не спала – разучилась спать по-человечески, урывками, по сорок
минут, как на дежурстве. Тело помнило ритм: сорок минут – провал,
потом – рывок, глаза в потолок, сердце колотится, пальцы ищут
скальпель на тумбочке, которой нет. Фантомный рефлекс. Как у человека,
которому отрезали ногу – нога болит, хотя ноги нет. У меня болела
операционная, которой не было.
Грохот внизу. Голоса – быстрые, резкие, на чеченском. Я разобрала:
«Кровь», «Быстро», «Доктора». Доктора. Меня.
Дверь – щелк. Конвоир – тот самый, молчаливый, с лицом валуна:
– Вниз. Раненый.
Я уже была одета. Спала одетой – с первой ночи. Как на войне. Потому
что это и была война. Просто – чужая.
Подвал. Мой стол. Моя лампа. Мой ад – привычный, обжитый, почти
родной. На столе – Тимур. Мальчишка с щенячьими глазами, который
держал Алихана за плечи, пока я резала. Мой ассистент поневоле. Мой
«держатель».
Сейчас он лежал – серый, мокрый от пота, и глаза – стеклянные, как у
куклы. Живот – вздут, справа, в подвздошной области – напряжение. Я
коснулась – он заорал. Не от боли даже – от страха боли, которая
была внутри и росла.
– Когда началось? – спросила я у Вахида. Тот стоял в дверях,
скрестив руки.
– Вечером. Думали – отравился. Потом – хуже.
– Хуже – это как?
– Корчился. Блевал. Температура.
Я осмотрела. Тридцать секунд – и диагноз стоял, как отлитый в бетоне.