Ульяна Соболева – Алихан. Медвежья кровь (страница 30)

почти блаженный покой. Когда мои руки были в его животе, когда я искала

гангренозный аппендикс среди петель кишечника, когда промывала брюшную

полость литрами физраствора – я была на месте. Я была тем, кем должна

быть. Не пленницей, не заложницей, не «доктором», которого вызывают по

щелчку. Хирургом. Человеком, который спасает жизнь. И ничто – ни замок

на двери, ни автоматы за стеной, ни человек с пустыми глазами этажом

выше – не могло этого отнять.

Это было моё. Единственное моё в этом доме, где ничего мне не

принадлежало.

Пока я режу – я свободна. Парадокс, от которого хотелось выть. Самая

абсолютная свобода – в самом абсолютном плену. Потому что над

операционным столом нет ни пленников, ни хозяев. Есть хирург и пациент.

И хирург – бог. Единственный бог, в которого я верила.

Я поднялась наверх. Вымыла руки. Вышла во двор.

Рассвет. Горы – розовые в первом свете, как будто кто-то провёл кистью

по вершинам. Воздух – холодный, чистый, со вкусом хвои и камня. Я

стояла на крыльце и дышала. Просто дышала. И мои руки тряслись – как

всегда после операции, мелкой дрожью, которую не унять, пока не пройдет

адреналин.

Я достала сигарету. Не мою – Тимурову, стащила из его пачки, пока он

спал после наркоза. Не курила раньше. Здесь – начала. Потому что после

того, как ты достаёшь из живого человека гнойный аппендикс при свете

лампочки на удлинителе, тебе нужно что-то делать руками. Что-то, кроме

как резать, зашивать, спасать.

Затянулась. Закашлялась. Дрянь. Но – помогало. Руки занялись делом, и

дрожь утихла.

Звук.

Из подвала. Нет – из другой части подвала, дальней, за стеной от моей

«операционной». Звук, который я знала. Который слышала на войне – не

часто, но достаточно, чтобы он впечатался в подкорку и остался там

навсегда.

Крик.

Человеческий крик. Не от боли – от боли кричат иначе, резче, рваным

выдохом. Этот крик был – от ужаса. Тягучий, мокрый, захлёбывающийся.

Крик человека, которого ломают.

Я замерла. Сигарета дымилась между пальцев. Крик оборвался – и сразу

после – глухой удар. Ещё один. Ещё.

Я подошла к подвальному окну. Маленькое, зарешёченное, на уровне земли.

Встала на колени. Прижалась лицом к решётке.

Увидела.

Комната – бетон, голые стены, лампа. Стул. На стуле – человек.

Привязан. Лицо – месиво: кровь, опухоль, один глаз заплыл. Рот —

разбит, красное на подбородке, на рубашке, на полу.

Перед ним – Алихан.

Стоял. Спокойно. Руки вдоль тела. Не кричал, не размахивал, не угрожал.

Стоял – и от его спокойствия было страшнее, чем от любого крика.

Он что-то спросил. Тихо – я не расслышала. Человек на стуле замотал

головой. Алихан кивнул кому-то за кадром. Удар. Я услышала хруст – не

хруст кости, мягче, как хрустит хрящ. Нос. Ему сломали нос. Человек

взвыл – и кровь хлынула, и он захлёбывался, и его рвало кровью, и звук

– мокрый, булькающий – вошёл в мои уши и остался.

Алихан ждал. Терпеливо. Как ждут, пока чайник закипит. Как ждут автобус

на остановке. Обыденно. Привычно. Буднично.

Потом – снова вопрос. Снова замотанная голова. Снова кивок.

На этот раз – я видела. Человек за кадром вышел в свет. Вахид. В руке

– плоскогубцы. Обычные. Хозяйственные.

Он взял руку привязанного. Положил на подлокотник. И выдернул ноготь.

Мизинец. Левой руки. Одним движением – быстрым, точным. Та же рука, та

же точность, та же – профессия. Только его профессия – другая. Его

профессия – не чинить. Ломать.

Человек заорал. Заорал так, что я отпрянула от окна, и мои колени

подкосились, и я села на землю, и мир стал белым, звенящим, как после

контузии. Крик вошёл в меня – через уши, через кожу, через кости – и

остался. Как осколок. Как пуля. Как всё, что входит и не выходит.

Меня вырвало.