Ульяна Соболева – Алихан. Медвежья кровь (страница 13)

Я спасла его не из милосердия. Не из долга. Я спасла его, потому что

если бы не спасла – потеряла бы последнее, что у меня есть. Себя.

Вахид вошёл. Посмотрел на него. Посмотрел на меня – на полу, в крови,

с пустыми глазами.

– Он будет жить?

– Если не будет инфекции. – Мой голос был хриплый, чужой. – Мне

нужны антибиотики. Цефтриаксон, метронидазол, что угодно широкого

спектра. Обезболивающее – кеторол, трамадол. Капельницы —

физраствор, глюкоза. Перевязочный материал. Стерильный.

Он кивнул. Помолчал. Потом:

– Будет.

– И мой напарник. Где он?

Молчание.

– Где мой напарник?!

Мой голос сорвался. Впервые за эту ночь – сорвался. Потому что Костя

был единственной ниточкой, которая связывала меня с тем миром, где я

была человеком. Если эту нить обрежут – я останусь здесь навсегда. Не

физически – внутренне. Я стану частью этого подвала, этого стола, этой

крови. Растворюсь.

Вахид смотрел на меня – спокойно, оценивающе. Как смотрят на

инструмент: работает или нет. Пригоден или списать.

– Он жив. И останется жив, пока ты делаешь свою работу.

Вот так.

Просто. Чисто. Без обиняков.

Костя – заложник. Гарантия моего послушания. Пока я лечу – он дышит.

Перестану – перестанет.

Меня затошнило. Не от крови – от крови меня давно не тошнит. От

понимания. Четкого, хирургического, безжалостного понимания: я —

пленница. Не гостья, не врач, не союзник. Пленница. С руками, которые

нужны. И с другом, которого держат как страховку.

Я могла сломаться. Имела право. Три часа операции, похищение, кровь,

усталость, страх за Костю – любой бы сломался.

Я не сломалась.

Не потому что сильная. Потому что ломаться – это роскошь. Роскошь

людей, у которых есть кто-то, кто подберёт осколки. У меня – некому.

Мама мертва. Отец мертв. Андрей мертв. Костя – заложник. Я – одна. И

одиночество – это не слабость. Одиночество – это бетон, из которого

построена моя стена. Не красивый, не теплый. Но прочный.

Я встала. Ноги тряслись. Подошла к столу. Проверила пульс – ровный.

Дыхание – поверхностное, но стабильное. Зрачки – реагируют.

Будет жить.

Я провела ладонью по лицу – и ощутила корку засохшей крови. Его крови.

На моих щеках, на лбу, в бровях. Я была в нём. Буквально – покрыта им,

как вторая кожа. И эта мысль – не отвращение. Что-то другое. Что-то

первобытное, дикое, не поддающееся определению. Как будто его кровь на

моей коже – это печать, которую нельзя смыть. Отметина. Меня крестили

в его крови, и обратного хода нет.

Этот человек – этот чужой, страшный, изломанный человек с пустыми

глазами и рычанием зверя – будет жить, потому что мои руки решили за

меня. Мои руки выбрали – прежде, чем я успела подумать, нужно ли это

мне. Нужно ли спасать того, кто держит тебя в клетке.

Я вспомнила, как на третьем курсе профессор Левинсон сказал нам на

лекции: «Хирург – это не тот, кто умеет резать. Хирург – это тот,

кто умеет решать. Резать может любой. Решать – единицы. И каждое ваше

решение – это чья-то жизнь на другой чаше весов».

Я решила. Я отрезала. Я зашила.

И чью-то жизнь – может быть, свою – положила на чашу.

Есть в медицине принцип – primum non nocere. Прежде всего – не

навреди. Но есть другой, негласный, который не пишут в учебниках: прежде

всего – спаси. Даже если не хочешь. Даже если не можешь. Даже если

перед тобой человек, который забрал твою свободу и держит твоего друга

на прицеле. Спаси. Потому что ты – врач. И это больше, чем ты. Больше,

чем обстоятельства. Больше, чем страх, ненависть, боль.

Я врач.

И я спасла.