Ульяна Соболева – Алихан. Медвежья кровь (страница 14)
Я подтянула стул. Села рядом. Положила голову на край стола – рядом с
его рукой, которая свисала, тяжелая, неподвижная, с содранными
костяшками и старыми шрамами на пальцах. Рука убийцы. Я знала это.
Видела. Эти руки ломали, стреляли, душили. И я положила голову рядом с
ними и закрыла глаза.
Потому что больше мне негде было положить голову.
И в ту секунду – на грани сна и яви, на грани его жизни и моей свободы
– я поняла одну простую, страшную вещь.
Я только что привязала свою жизнь к его жизни. Ниткой. Шелковой ниткой,
которой зашила ему печень.
И развязать её будет больнее, чем всё, что было до.
Глава 4
Я очнулся от запаха.
Не крови – к крови я привык, как привыкают к воздуху: не замечаешь,
пока не кончится. Другой запах. Тонкий, чужой, неуместный в моем доме,
как цветок, проросший сквозь бетон. Что-то чистое. Медицинское. И под
ним – едва уловимо – женское. Не духи, не мыло. Кожа. Теплая, живая,
чужая кожа.
Я открыл глаза.
Серый потолок. Трещина от угла к лампе. Моя комната. Мой дом. Я жив.
Боль пришла следом – как верный пёс, который ждал у двери, пока хозяин
проснется. Бок – тупая, глубокая, пульсирующая. Бедро – горячая,
рваная. Плечо – ноющая, терпимая. Голова – тяжёлая, как чугун.
Четыре вида боли. Четыре голоса, которые орали одновременно, и каждый
– своё.
Я поморщился. Повернул голову.
Она спала.
На стуле, рядом с моей кроватью. Голова на краю матраса, щека прижата к
простыне, руки – вытянуты вперед, ладонями вверх, как у человека,
который сдаётся. Или молится. Или просто устал до такой степени, что
телу плевать, как выглядеть.
Руки. Я смотрел на её руки.
Маленькие. Узкие ладони, длинные пальцы – пальцы пианистки, если бы
пианисты ковырялись в чужих кишках. Под ногтями – бурая полоса. Моя
кровь. Въелась так глубоко, что водой не смоешь. Нужно скрести. Или
ждать, пока сойдет сама – с кожей, с клетками, с верхним слоем того,
кем она была до вчерашней ночи.
Она спасла мне жизнь.
Я лежал и думал об этом – медленно, тяжело, как человек, который
заново учится пользоваться мозгом после того, как четыре пули пытались
его выключить. Она спасла мне жизнь. Женщина. Русская. Федеральная. Враг
– по определению, по крови, по всему, чему меня учила война. Враг
вытащил из меня пулю рыбным пинцетом и зашил печень шелковыми нитками.
Враг заснул у моей кровати, потому что не было сил дойти до своей.
Мир – больная шутка. Я всегда это знал. Но сейчас – знал особенно
остро.
Я смотрел на неё и пытался понять. Не её – себя. Что я чувствую.
Что-то шевелилось внутри, в том месте, где давно было пусто. Как шорох в
заброшенном доме – не знаешь, крыса или призрак. Не знаешь – и не
хочешь знать.
Благодарность? Может быть. Я не привык благодарить. В моём мире люди
делают вещи, потому что обязаны. Потому что приказано. Потому что иначе
– последствия. Благодарность – роскошь для тех, кто может позволить
себе быть слабым. Я – не мог. Никогда не мог.
Но эта женщина не была обязана. Ей не приказывали. Её притащили —
избитую, в крови, в чужой дом – и она встала к столу и работала три
часа. Три часа. Я знаю цену трём часам. За три часа можно взять
укрепленный дом. Сжечь село. Пройти двадцать километров по горам. Или
– вытащить человека из смерти.
Она выбрала последнее.
Почему?
Вопрос крутился в голове, как заевшая пластинка. Почему? Она могла дать
мне умереть. Приложить тампон, сделать вид, что старается, подождать —
и всё. Я бы истёк кровью на том столе, и её бы отпустили. Зачем держать