Ульяна Соболева – Алихан. Медвежья кровь (страница 15)

хирурга, если пациент мёртв? Вахид – прагматик. Он бы отвёз её обратно

и бросил на дороге. И она бы вернулась к своим. К своей базе, к своей

операционной, к своему чаю с четырьмя ложками сахара. Я слышал, как она

просила – сквозь бред, сквозь кровавую пелену. Четыре ложки. Кто пьёт

чай с четырьмя ложками сахара?

Она могла дать мне умереть – и вместо этого зашила мне печень.

Я не понимал.

И это бесило.

Я привык понимать людей. Это мое оружие – не автомат, не нож.

Понимание. Я смотрю на человека и вижу, чего он хочет, чего боится, что

его сломает. Читаю людей, как Коран – суру за сурой, аят за аятом.

Вахид – верен, но его верность привязана к силе. Пока я сильный – он

мой. Ослабну – и он будет «решать». Тимур – предан, но слеп. Он

видит во мне отца, которого потерял, и эта слепота когда-нибудь его

убьёт. Хасан – ненавидит, но терпелив. Ждёт. Как паук в углу. Двадцать

лет ждал – и дождался.

Я читал каждого. Каждого – кроме неё.

Она спала, и её лицо было открытым, незащищённым, как бывает только во

сне – когда маски падают и остаётся то, что под ними. Ссадина на скуле

уже потемнела, губа опухла, под глазами – тени, глубокие, синеватые,

от усталости, которая копилась не одну ночь. Не красивое лицо. Не

уродливое. Лицо, которое много видело. Слишком много для женщины.

Слишком много для любого живого человека.

Она вздохнула во сне. Пальцы дёрнулись – рефлекс. Наверное, ей снилась

операция. Хирурги, говорят, продолжают оперировать во сне. Как солдаты

продолжают стрелять. Война не отпускает. Ни тех, ни других.

Мы – одинаковые.

Мысль пришла ниоткуда и ударила под дых. Мы – одинаковые. Она – со

своим скальпелем. Я – со своим автоматом. Она режет, чтобы спасти. Я

стреляю, чтобы защитить. Она теряет людей на столе и носит их лица в

голове. Я теряю людей в бою и слышу их голоса по ночам. Она заколотила

комнаты внутри, чтобы не сойти с ума. Я – залил их бетоном.

Мы – по разные стороны одной и той же войны. И она только что перешла

на мою сторону. Не по своей воле. Но перешла.

Дверь открылась. Вахид.

Он вошёл тихо – для своих габаритов двигался как кошка. Посмотрел на

меня. Посмотрел на неё. Его лицо не изменилось – но я видел. Видел

тень в глазах. Вахид не одобрял. Чужая женщина у кровати главы – это

разговоры, это шёпот за спиной, это слабость, которую люди почуют, как

волки чуют кровь.

– Как ты? – спросил он.

– Живой. – Мой голос был чужим. Хриплый, ломкий, как ржавый замок.

– Докладывай.

Вахид сел на край стула у стены. Она не проснулась – провалилась так

глубоко, что и выстрел бы не поднял.

– Колонну мы положили. Семеро двухсотых, трое трёхсотых – наших нет.

Чисто. Документы, оружие, медикаменты – забрали всё. Машины – в

ущелье. Через неделю их найдут. Может, две.

Семеро. Семь мёртвых русских солдат. Мальчишек, может быть, —

двадцатилетних, призывных, с мамами в Рязани и Костроме, которые завтра

получат звонок или не получат ничего, потому что тела найдут нескоро, а

может – не найдут никогда.

Я не чувствовал вины.

Должен был? Может быть. Нормальный человек – должен. Но я перестал

быть нормальным в четырнадцать лет, когда убил ровесника и смотрел, как

тот затихает, и ничего не чувствовал, кроме облегчения, что затихает —

он, а не я.

Война отрезает от тебя куски. По одному. Сначала – сострадание к

чужим. Потом – жалость к себе. Потом – страх. Потом – что-то ещё,

чему нет названия, что-то тёплое и мягкое, что жило в груди, когда тебе

было пять лет и отец подбрасывал тебя к небу. Она отрезает это – и ты

даже не замечаешь. Как не замечаешь, когда немеет палец: смотришь —

палец на месте, но ничего не чувствует. Мёртвый палец на живой руке.

Я был полон мёртвых пальцев.

– Хасан? – спросил я.