Ульяна Муратова – Проклятье снова между нами (страница 6)

Альтара оставила одного брата с мамой, другого послала за целителем, а сама бегала по дому, то проверяя Дервина, то принося перекусы, то утешая самую младшую из Местров — девочку лет десяти.

Оказалось, что в последние годы Моэра отпускала слуг на полнолунную неделю, чтобы дети больше ценили их труд и учились обслуживать себя сами. Сейчас её воспитательные меры ударили по ней самой: Альтара не смогла найти ни одной подходящей случаю лекарственной настойки, младшая порезалась об осколки люстры, пытаясь их убрать и разрыдалась от переизбытка эмоций. Мне пришлось перебинтовать ей ладошку, и пока все бегали туда-сюда, половину осколков втоптали в пушистый ковёр, теперь ещё и залитый кровью.

Пожилой, слегка косматый целитель приехал полчаса спустя, вылечил порезы девочки, осмотрел сначала Моэру, а потом Дервина и меня.

— Скажите откровенно, у меня выгорание? — голос дрогнул, потому что возможный ответ пугал.

— Не могу сказать точно. На данном этапе отличить полное выгорание от сильного истощения довольно сложно, — протянул он, явно не желая сообщать плохие новости. — В любом случае вам сейчас положены абсолютный покой, положительные эмоции, крепкий сон, обильное питание и длительные прогулки на свежем воздухе по утрам и вечерам, во избежание попадания под прямые лунные лучи. Настоечку вот ещё дам для крепкого сна, она лёгонькая, на травах, без магического компонента. Вам сейчас колдовать и пользоваться артефактами категорически нельзя. Можно только отдыхать. Это я и вам говорю, юноша. Проследите за женой. Если она не будет соблюдать рекомендации, то однозначно лишится дара.

Он наконец снял паралич, и когда Дервин сел на постели, прожигая меня негодующим взглядом, тактично заметил:

— Ну полно вам, ноблард Местр! В семейной жизни чего только не бывает. Вот помню, как-то супруга решила одолжить своему брату отложенные мною деньги… Честно говоря, в первое мгновение хотелось взять и отвезти её к этому самому брату — пусть бы он дальше её и содержал. Но ничего… как поссорились, так и помирились.

— А брат деньги вернул? — зачем-то спросила я.

— Нет, конечно. Он их проиграл, — равнодушно ответил целитель. — Зато на протяжении пяти лет жена даже не заикалась о новых дорогих нарядах и поездках на минеральные воды в Чейстре́з, так что в итоге всё не так уж и плохо сложилось. Жизнь-то длинная, молодёжь. Вы когда сегодня ссориться будете, то помните, что это лишь первая среди ваших супружеских ссор и, дай Луноликая, не последняя. Лучше не говорите того, за что завтра придётся извиняться.

Он напоил Дервина мощнейшим успокоительным, а меня — пахучей травяной настойкой, и ушёл, оставив нас вдвоём.

Сказанные целителем слова возымели неожиданный эффект: я вдруг осознала, что в глазах окружающих мы с Дервином вполне себе женаты. Для всех этот брак вовсе не «понарошку» и уж точно не «до грядущего аннулирования», а очень даже настоящий. Такой, который заключается один раз и на всю жизнь.

Кажется, Дервин тоже об этом подумал, но спросил другое:

— Ты поняла, что случилось с мамой?

— Нет. Я отдала все силы во время ритуала и теперь бесполезна как целитель, — честно ответила я. — Насколько я могу предположить, у неё был обморок.

Он кивнул.

— Спасибо, что вмешалась. Я чувствовал… чувствовал, что ей не хватит сил, — опустошённо проговорил он, а затем потёр покрасневшие от недосыпа и перенапряжения глаза.

— Всё хорошо, Дервин. Нам всем нужно отдохнуть и выспаться, особенно тебе, — ласково проговорила я, опасаясь, что он сейчас кинется угонять ещё какой-нибудь транспорт, чтобы восстанавливать ещё какую-нибудь справедливость, или спасать ещё каких-нибудь несчастных проклятых девиц.

Он снова кивнул.

— Зачем ты меня парализовала?

— Чтобы не мешал твоей маме тебе помогать и не пытался её отговаривать. И вообще — если тебе можно меня похищать, то мне можно тебя парализовывать. Вот такие у нас высокие отношения, — неловко улыбнулась я.

Он кивнул в третий раз.

После долгой паузы спросил:

— Ты хочешь уйти или останешься?

— Останусь. Конечно, останусь, — тихо ответила я, приобняла его и уложила в постель. — Целитель не рассказал подробностей о состоянии твоей мамы, но заверил, что её жизнь вне опасности. Знаешь, это поразительно… Всё могло бы выйти гораздо хуже, ведь так?

— Наверное… — заплетающимся языком ответил Дервин, явно борясь со сном.

— Вот и засыпай, — убаюкивающе протянула я. — Всё не так уж плохо вышло.

О том, что могу потерять дар, я старалась не думать.

Нет-нет, этого не должно произойти!

Всё должно быть хорошо!

Только так!

Вот!

Стянула с мужа сапоги, помогла снять китель, а с брюками он кое-как совладал сам.

Я легла рядом и принялась гладить его по тёмным волосам.

Ничего страшного, психоз лечится. Брат как-то рассказывал, как в их части после особенно ожесточённого боя один солдат разделся догола и бегал по укреплениям, пока медики его не поймали и не скрутили, что оказалось неожиданно сложной задачкой. Ничего, отпоили, на месяц отправили в увольнительную нервишки подлечить, а потом он дослужился до звания майора. Кличку ему, правда, дали «Одетый», но он над ней впоследствии даже посмеивался, особенно когда сослуживцы его спрашивали, чего он сегодня такой одетый.

А Дервин…

Ну подумаешь, маголёт угнал и медика похитил. С кем не бывает? Можно сказать, практически рядовая ситуация. Рядовой курсант совершил рядовой угон и рядовое похищение. Никто же не пострадал в итоге. Вернёт и маголёт, и медика в целости и сохранности, через пару дней все об этом забудут, появится более горячая сплетня.

Командор Блайнер, конечно, будет рвать и метать. Даже в карцер наверняка посадит. Ну ничего, буду ему передачки носить под предлогом необходимости ежедневных осмотров.

Даже если Дервин решит аннулировать брак — всё равно буду.

Помимо возможной потери дара, меня беспокоила ещё одна проблема — реакция Брена, но о ней я тоже решила подумать когда-нибудь потом, когда целители разрешат мне нервничать.

В просторной комнате было довольно светло. Ставни на окнах закрыли неплотно, ночью мы этого не заметили, а теперь сквозь них било солнце. Его белые лучи рассекали пространство, оставляя ослепительные кляксы на мебели.

Убранство комнаты как нельзя лучше подходило хозяину — лаконичное, немного угловатое, тёмное и явно благородного происхождения. На одной из стен висели постеры-объявления о турнирах по фехтованию, там же на полочке стояли кубки.

А я и не знала, что Дервин хорошо фехтует, хотя это, наверное, неудивительно.

Удивительнее, что на его рабочем столе тикал десяток разных часов. Зачем ему столько?

Уснуть не получалось, да и хотелось вымыться, снять грязную одежду, надеть чистое.

Однако хозяйничать в спальне Дервина я стеснялась, раздеваться — тем более. Это его я уже видела без брюк, так что какая разница? А себя без брюк я пока ни одному мужчине не показывала, тем более муж у меня сомнительный — он пока желание оставаться на мне женатым никак не выразил. Может, он утром проснётся и скажет: «Ну, Лира, погостила, замуж повыходила — пора и честь знать».

А тут я: без одежд, зато в надеждах.

Может, у него ко мне вообще никаких чувств нет... или есть, но они не настоящие, вызванные психозом. Как психоз пройдёт, так и чувства испарятся, оставив после себя лишь стыд и недоумение.

Последняя мысль отдалась в теле болью, а глаза защипало от подступающих слёз. Я отодвинулась от Дервина, но он неожиданно властным движением притянул меня к себе и пробормотал:

— Лира, только не уходи.

Я ошарашенно замерла, прислушиваясь к его дыханию.

— А если уйду?

— Я пойду за тобой, — сквозь сон ответил он и добавил очень проникновенно: — И канделябр возьму.

Я сдавленно хрюкнула от неожиданности:

— А канделябр зачем?

— От телифонов отбиваться, — пояснил он и замолк.

Интересно, а он часто во сне разговаривает? После операции я этого как-то не замечала, но сон после заклинания всегда более глубокий, чем обычно. И можно ли придавать сказанному хоть какое-то значение? С одной стороны, ужасно хотелось верить, что я Дервину небезразлична, с другой — считать это полноценным признанием разумно ровно настолько, насколько разумно требовать, чтобы он потом от лезущих из Разлома тварей отбивался канделябром.

Однако мне стало как-то спокойнее на душе, поэтому я прикрыла глаза и расслабилась. Руки Дервина — сильные, длинные, тёплые и малость загребущие — обвивали меня самым бесстыжим образом, и мне от этого было жутко приятно. Уна от такого попрания приличий пришла бы в ужас, однако она у Разлома, а я — в Ретере, так что её нотации отсюда слышно не будет.

Раньше мы с сестрой практически всё делили на двоих, а теперь у меня появилось нечто своё, собственное, и в данную секунду я не готова была делить это ни с кем, даже с крепко обнимающим меня Дервином.

Вот вернусь, Уна выпишет мне штраф за превышение скромности. Или, вернее, за нарушение скромности. Но там этих штрафов и взысканий будет такое количество, что одним больше, одним меньше — я даже не замечу, наверное. Так что какой смысл из-за всего этого переживать?

Изучив потолок просторных покоев вдоль и поперёк, я наконец задремала.

Мы с Дервином так и пробыли вдвоём — сначала остаток ночи, а потом весь день до самого вечера. Всякий раз, когда я выплывала из крепкого сна, то проверяла дыхание и пульс, убеждаясь, что, вопреки всем моим действиям, пациент всё-таки жив и, возможно, даже будет здоров. Он несколько раз бормотал во сне какие-то глупости, но они действовали на меня самым умиротворяющим образом.