Ульяна Ма – Ельник: невеста солнца (страница 3)

Она приподнялась на локтях, затем медленно села. Халат сполз с нее, и Миркул опять накинул его на нее, прикрывая грудь и нарочито отводя голову. Мара ощупала свою шею и челюсть, окончательно удостоверившись в двух вещах: во-первых, она жива; во-вторых, ее тело и впрямь истощилось.

– Сколько прошло времени? Сколько я тут?

– Сейчас утро. Ночь… прошла ночь.

Миркул, кажется, начал понемногу приходить в себя, потому что в его взгляд вернулась привычная смешливая невозмутимость и уверенность умудренного мужчины. Хорош, советник. Нечеловечески хорош – не зря заслужил себе место при князе.

Мара размяла плечи непослушными пальцами. Тело затекло, и любые касания к нему ощущались непривычно. Неосторожный взгляд ее скользнул по ножу, лежащему на половицах. Миркул понял ее, и, резко согнувшись, поднял его, прежде, чем девушка успеет сделать это первой. Мара дернулась от его быстрых движений и разочарованно выругалась про себя. Возможность приобрести сколько-нибудь веское оружие безвозвратно упущена.

– И часто ты проделываешь подобное? – Миркул отошел к двери, держа нож за спиной. – Умираешь, а потом воскресаешь?

Она поджала и без того узкие, бледные губы, задумавшись. Какой ответ дать Миркулу?

– Это дар Всеживы для меня.

– Врешь, – он, приоткрыв дверь, просунул в проем руку с ножом, передавая его Алому стражнику, а потом так же поспешно закрыл ее за собой. – Ты плохо врешь. Я уже вижу, что ты удивлена этому не меньше, чем я.

“Козел драный”, – мысленно выругалась Мара. Наконец она почувствовала сползающий с плеч халат и поежилась, придерживая его на себе. В этот же момент в дверь звонко постучали, и не успел Миркул открыть дверь, как постучали опять. Когда же он приоткрыл ее, на него посыпался поток шустрой южной речи; говорил мальчишка, один из прислужников Миркула. Слова беглые, резкие, даже гавкающие, но Мара попыталась сосредоточиться, чтобы уловить хоть какой-нибудь смысл.

– Засекли-погоня-уходить-скоро, – тараторил юноша, – сейчас-вернут-враждебно.

Мара подскочила, ей очень захотелось схватить этого парня за плечи, отчаянно тряхнуть его так, чтобы слова начали вываливаться более понятным образом, но Миркул полностью загородил собой дверной проем.

– Собирайся, уезжаем, – проговорил он на северном, а затем обратился уже на южном обратно к парню, – Хатифу сюда.

– Что он сказал? – Мара бросила слова ему в лицо, и Миркул попытался аккуратно отодвинуть ее от себя. Но она, держа его халат у себя на плечах, настойчиво рвалась к двери, – говори, или я… или я…

– Хатифа поможет тебе одеться. Мы уезжаем немедленно.

Ясно. Мама, княгиня Рагнеда отправила солдат на ее поиски, и они точно скоро будут тут. Мара обвела комнату беглым взглядом, чтобы понять, как она может задержать сборы, но Миркул, сильно схватив ее за предплечья, развернул на себя.

– Мне больно! – она попыталась освободиться от хватки, но не смогла. Советник вцепился в нее, как паук, и в это же мгновение в комнату ввалилась Хатифа и еще одна служанка. Они выругались на южном о чем-то, что касалось ее неподобающего вида, и Миркул так же коротко ответил им что-то, что утверждало его непричастность к внешнему виду Мары.

– Не пытайся даже думать о том, чтобы как-то помешать нашим планам, – процедил он сквозь зубы. – Ты достаточно показала свой нрав, но я не показал тебе весь свой, и он тебе не понравится.

Как бы он не угрожал, Миркул не способен напугать ее.

– Иша ра! – вскрикнула Хатифа, указывая на пропитанное кровью одеяло, а она как раз хотела бросить темно-синее с серебряным бисером платье на кровать. Миркул снова ответил что-то вроде “нет времени, быстрей”, а затем покинул комнату. Мара было посчитала, что это отличный момент начать сопротивляться сборам, но вместо Миркула в комнату вошло два Алых стража.

Хатифа скинула с Мары халат и попыталась приподнять ее руки, чтобы продеть их в широкие рукава, но Мара отпрянула и звонким шлепком ударила Хатифу по ладони. Женщина нахмурилась.

– Я не поеду.

– Цык, – странный звук, похожий на недовольство и на властный приказ одновременно, сорвался с губ Хатифы. Алые стражники обхватили ее болезненно тонкие запястья и подняли так, что теперь женщина могла одеть княжну. Мара вскрикнула и попыталась укусить ее за руку, когда та стала застегивать пуговицы на груди, но Хатифа не только увернулась от ее движения, но еще и смешливо поддела пальцем ее подбородок.

– Сука, – зарычала Мара.

– Юным девушкам не пристало так выражаться, – раздался голос Миркула из-за двери, но громко, так, словно он вовсе был в помещении.

– Не тявкай! – крикнула она еще громче.

Хатифа сообщила Миркулу, что Мара одета. Он вернулся в комнату уже в перчатках и высоких кожаных рыжих сапогах по ноге, на поясе его прочно крепилась небольшая сума. Оглядев Мару, он удовлетворенно кивнул, но Алые стражники все еще держали ее за запястья.

– Связать-руки-ноги, – южный диалект опять спутал ее сознание, и она даже напряглась всем телом, чтобы понимать значение сказанного. – Отдельно-я-с-ней.

Ее тут же согнули вниз головой, и она вскрикнула. Один Алый стражник держал ее руки, а затем и ноги, пока второй связывал их. В конце Миркул взял ее за челюсть и больно надавил, отчего у нее даже свело мышцы и она открыла рот. Туда ей запихали шмоток ткани, а затем плотно перевязали рот обрывком веревки.

В таком состоянии Миркул, без усилий закинув Мару на плечо, спустил ее вниз. Все, что она могла делать – это смотреть по сторонам, но советник предусмотрительно расчистил путь, и ни на втором, ни на первом этаже, и даже во дворе не было лиц, с которыми она не была бы несчастливо знакома. Все, кто ее окружал, были гребаными южанами, сопровождающими ее похищение. Видимо, владельца постоялого двора и прочих слуг заблаговременно попросили удалиться в их комнаты, пока гости не покинут дом.

Он закинул ее на седло, а сам сел рядом. Мара поняла: ехать они вдвоем будут отдельно и явно не по основной дороге, а повозка, в которой она провела предыдущие двенадцать часов, станет приманкой для солдат из Еловой крепости. Но ни закричать, ни сбежать она не могла: бессильным мешком Мара болталась в седле, которое, к тому же, болезненно передавливало ей живот. Ее подвязали веревками, какими обычно привязывают спереди к седлу плащи от дождя, и при движении они впивались ей в поясницу.

– Зря ты не поела вчера, Марена, – хмыкнул Миркул, пуская своего серого коня в лес. Когда они спустились в овраг, в лощину, Мара окончательно потеряла из виду постоялый двор. – Нам чуть больше суток езды, а ты этой ночью больно похудела.

Она хотела прорычать, промычать очередное пожелание скорой смерти советнику, но от тряски вышагивающего коня и равномерных ударов по животу дыхание сбивалось. Миркул не долго держал коня на шаге, и вскоре слегка приударил его бока. Тряска стократно усилилась, и Мара даже недовольно вскрикнула, но советник быстро пустил жеребца в галоп. Более мягкие движения поначалу показались удобнее, но вскоре от качки начали болеть бока.

Молодой конь хорошо обходил стволы деревьев, ветки, уверенно прыгал через еще заснеженные овраги, как будто всю жизнь он видел перед собой не пески, а леса. Редкие ветки хлестали ее по ногам, а видеть Мара могла только сырую листву, мокрую от тающего снега траву, оголенные корни деревьев и черную влажную промерзшую землю, едва-едва отходящую от зимнего сна. Качаясь на седле, Мара подумала, что ей неплохо было бы оказаться под копытами коня, чтобы тот раздавил ее. А еще лучше – уронить Миркула, который так уверенно держался верхом, придерживая ее левой рукой, как будто ехал по своему собственному лесу и вез на охотничьем коне убитую косулю, а не краденую княжну.

Но то был не его лес. Сосны, ели, кедры, березы, осины, каждый черемуховый куст и голое яблоневое дерево были творением рук ее родичей. Он увозил не княжну, нет; Миркул своровал само сердце Ельника. И, может, права та девушка из постоялого двора, правы все, кто придерживается мелких суеверий. Князья северных крепостей должны оставаться здесь, на севере, перемещаясь (и то по воле богов) только между собой, но в сущности всегда оставаясь дома. Едва ли это понимал Миркул, едва ли его разуму, сколько бы он ни был хитрым, хватало понимания, что именно он сотворил. Он вез молодую княжну, увозил жизнь ельника, саму его сущность. И что будет с ельником без нее?

То же, что стало с ее Даудом. Где-то покоятся его останки и, как надеялась Мара, где-нибудь в лесу. Сольется ли его тело с землей и водой, произрастет ли из его плоти новое дерево, или вечность он будет лежать там, становясь страшилкой для местных суеверий? Станет ли с ельником то же самое: будет ли он стоять, растерзанный и тоскливый, или просто исчезнет, растворится в бесконечном извращенном жизненном потоке, лишенном своего сердца – молодой княжны?

Глубокая печаль переполнила грудь Мары, но вместо слез она ощутила знакомое покалывание в пальцах. Оно рвалось наружу и умоляло направить его хоть куда-нибудь, чтобы не оставаться гореть на ладонях. Когда конь в очередной раз перепрыгнул через небольшой овраг, покалывание сорвалось с кончиков ее пальцев и ударилось о кедр.

Сухой и старый, он затрещал. Мара ощутила, как корни кедра мгновенно ослабли, и как вся влага, вся жизненная сила дерева прокатилась по нему и вырвалась из ветвей. Кора стала трескаться, сломался его ствол. С оглушительным скрипом кедр стал падать ровно на тот путь, куда Миркул направлял коня.