Ульяна Ма – Ельник: невеста солнца (страница 1)
Ульяна Ма
Ельник: невеста солнца
1. Куда уходят нефилимы
Мара стояла перед прочно закрытым деревянными ставнями окном, как будто глядела на улицу, не видя перед собой ничего кроме полумрака комнаты. Там наверняка уже вовсю трещал сумеречный лес, ночной ветер омывал колыхающиеся травы. Замок, повешенный на ставни, насмешливо глядел на нее скважиной. Такая же скважина, черная, пустая, находилась в двери. На самой двери виднелись свежие тоненькие борозды, толстые вверху и сужающиеся к низу. Из-под ногтей Мара выковыривала занозы, до крови впивающиеся в нежную кожу пальцев. Боли она не ощущала, вернее, уж точно не телесную, но в горле свербило от постоянного крика, а ком поперек глотки мешал ей дышать.
Черная комната. Не оставили ни свечи, ни подсвечника. Из нижней щели дверного проема поблескивал вздрагивающий теплый свет. Внизу едва слышно потчевали диковинных гостей: Миркула, Хатифу, прислугу и, конечно же, Алую стражу, которая ни в каких угощениях не нуждалась. И хоть они находились внизу и весьма скромно ужинали, Мара могла отчетливо представить эту картину. Как недавно улыбчивый и услужливый советник Хар Шалая мрачно ест ненавистную северную еду, как Хатифа, жена южного князя, прячет глаза, устремляя взгляд в миску; как их стол обступила Алая стража, и как смиренно им прислуживает хозяин постоялого двора.
Она нащупала свое отекшее, мокрое лицо, захотела разрыдаться, но не нашла ни слезинки, как будто в ее теле закончилась вода. Перед глазами неизменно плыл образ Дауда, вернее, его истерзанное тело, голова и замерший взгляд, устремленный на нее. На боках, плечах, бедрах, руках, шее горели отвратительными ожогами касания рук Миркула, который тащил ее до повозки. Голова словно наполнена чем-то мягким и болезненным: то странный отвар, который ей вливали в глотку, пока везли сюда. Горьковатый, черный, пахучий, он заставил ее сознание растаять, как ледышку, прогретую весенним солнцем. Путь длиной в двенадцать часов она едва ощутила. Помнила лишь редкие вспышки истеричного крика. Запястья болели, видимо, она сопротивлялась и пыталась вырваться. На костяшках правой руки Мара нащупала свежие коросточки. Неужели дралась?
– Побудь пока тут. Я поднимусь к тебе скоро, принесу поесть и попить. И давай без твоих чудес, ладно?
Так сказал ей Миркул, когда Алая стража протащила ее на второй этаж этого дома. Мара закрыла глаза, припоминая лица людей: всех гостей разом вывели, а наверх ее провожал скорбный взгляд рыжего с проседью крепкого старика. За ним ютилась черноволосая девчонка с длинной косичкой, с любопытством и опаской глядящая на гостью-пленницу.
Мара открыла глаза. Все та же беспроглядная темнота, к которой зрение отчего-то никак не могло привыкнуть. Быть может, все еще последствия того дерьмового отвара? Она нащупала замок на ставнях, он звучно брякнул в петле. Кончиками израненных пальцев она прощупала узкий подоконник, наткнулась на глиняный горшок, в котором стояли уже давно высохшие цветы. Прошлогодние жарки тут же осыпались от ее легкого касания, тоненькие лепестки с шуршанием упали на подоконник.
Мара продолжила двигаться наощупь, снова оказалась у двери. Села на корточки, припала к полу щекой, заглянула в светящуюся щель, но она оказалась слишком узкой, чтобы увидеть что-нибудь кроме кусочка дощатых половиц.
Неприятно кольнуло лоб. Не поднимаясь с пола, Мара пощупала его, к удивлению обнаружив уже затянувшуюся небольшую ссадину. Пробороздив ладонями дверь и выпрямившись, Мара нашла полосы, оставленные ее ногтями и тут же припомнила, как она загнанной в ящик птицей билась всем телом и головой и истошно вопила громче и страшнее, чем лыхонь посреди безлунной ночи.
Зачем же они убили его, ну зачем?
На четвереньках она подползла к силуэту кровати и села на пол рядом с ней, упираясь лопатками в ее деревянную высокую ножку. Уткнувшись лицом в руки и поджав колени, Мара снова разрыдалась, но на этот раз не кричаще, а тихо, как будто эти слезы были ее тайной.
– Дауд, Дауд, Дауд, – бормотали ее губы. – Оживи. Забери меня домой, Дауд. Я хочу домой.
Тоска, охватившая ее в это мгновенье, сделала ее тельце маленьким; мельче, чем муравьишка, меньше, чем пылинка в молодом маковом цветке. Ей хотелось к Дауду и к маме, к уставшей, но старательной в своей ласковости и назидательности; хотелось в свой дворец, в свой сад, в свой ельник. Все в этой комнате пахло иначе, звучало иначе, жило иначе. И она здесь была иная, чужая, одинокая, беспомощная.
Беспомощность и жалкость терзали ее глотку и тяжелыми медленными всхлипами вырывались наружу. Насыщаясь страданием, Мара не услышала шагов, бодро взбирающихся по лестнице, но зато услышала, как в замочную скважину входит ключ.
Задолго до того, как дверь успела распахнуться и на пороге показался Миркул, Мара уже была там. Он предстал перед ней в уже другом, более легком темно-желтом кафтане, в руках держал поднос с миской похлебки, краюшкой теплого черного хлеба и молока, пахнущего медом. Все это мелькнуло перед взором Мары лишь на секунду, потому как с собачьим рыком и оголтелым отчаянием она бросилась на его грудь.
Миркул выронил поднос, разбилась миска и кружка, на хлеб он случайно наступил узорчатым башмаком. Она сжала пальцы на его шее, воображая, как под их натиском сломается то, что находится в его горле, сломается и заставит его упасть замертво. Из ее перекошенного рта вырывались дикие слова, значения которым она не знала. Они лились бесконечным резким потоком, подобным пляске теней в ельнике, освещенном факелом.
– Я убью тебя! – сквозь этот словесный ливень раздался ее хриплый гортанный рык. – Я устрою тебе такую смерть, от которой содрогнется сама Азорка! Я… я…
Он взял ее за глотку, как котенка и одной рукой отодвинул от себя. Мара забрыкалась, задергалась, захрипела, попыталась протянуть к нему ладони с неестественно изогнутыми пальцами, напоминающими тонкие березовые ветки, голые и осенние. Миркул стократно сильнее ее. У него достаточно мощи, чтобы оторвать ее от пола и держать на весу за горло, как охотник добычу, но Маре повезло оказаться достаточно рослой, чтобы не болтаться в его хватке, а стоять на носочках. Но даже это беспомощное и жалкое положение не убавило ярости, охватившей все ее существо: она смотрела в его черные глаза с ненавистью, презрением, отвращением, а хрип из ее рта продолжал вырываться проклятиями:
– Ты убил моего Дауда… убил…
– Да, – совершенно спокойно и как будто по-издевательски весело ответил Миркул, словно речь шла о случайно разбитом кувшине, а не о ее возлюбленном, – он мертв. Тебе нужно принять это.
То, что внутри нее давно треснуло, наконец-то разбилось, осыпалось осколками и изранило плоть незаживающими кровоточащими порезами. Обессиленные пустые руки упали, ноги подкосились, и она бы повисла в хватке Миркула, если бы он не отпустил ее горло и аккуратно не подхватил ее резко ослабевшее тело. Наконец Мара заметила, что все это время за его спиной стояло два Алых стражника, безоружных, но напряженных.
Милостивая Всежива, да был ли у нее хоть один шанс исполнить хотя бы крошку из всех проклятий, какими она осыпала советника?
Он усадил ее на постель, твердую, холодную, безупречно ровно заправленную серым шерстяным покрывалом. Оно укололо ей ладони. Сам Миркул присел на край постели, достаточно отдаленно, чтобы не касаться Мары даже коленями, даже краешком кафтана. Она уставилась на свои ноги, тускло освещенные лампадами, которые держала Алая стража в дверном проеме. Толку-то от этих ног, если она не может на них сбежать.
– Он мертв, – повторил Миркул все так же спокойно. – Он не придет за тобой, никто вообще за тобой не придет. Да, ты у нас пленница, но ты сама выбрала себе такую роль. Постарайся привыкнуть к этой жизни, и ты быстрее ощутишь ее красоту. Я не собираюсь, не дай Розд, как-то вредить тебе. Никто не будет тебя бить или принуждать к чему-то, ты остаешься на роли княгини, на почетном месте любимой жены. И чем быстрее ты прекратишь свое сопротивление, тем скорее почувствуешь блага Крайнего Юга.
– Я хочу домой.
– Твой дом – Хрисош. Не Еловая крепость. И мы едем домой. Наконец-то у тебя возможность насладиться пейзажами пустыни и посмотреть разные крепости. Мы будем много где останавливаться. Не этого ли ты хотела всю жизнь?
– Нет.
– Разве? А как же все эти книжки в твоей комнате? Сказки Крайнего Юга. Твои рисунки причудливых животных, каких ты видела только на страницах. В Хрисош ты увидишь попугаев, павлинов, крокодилов, а ездовых ящеров – уже через пару дней.
– Это были просто фантазии. Я никогда не хотела навсегда покидать ельник. Мой дом… – она проглотила последние слова вместе со слезами.
– Нет, он не дом. Подумай, ты всегда стремилась вырваться за стены крепости. Не от того ли ты назвала своего стража в честь героя старой южной сказки? Дауд – разбойник, убивший злую царевну.
Дауд и был ее домом – это Мара поняла отчетливо и окончательно. Миркул неторопливо подошел к двери и подобрал с пола оброненный ключ, мокрый от пролитого молока и похлебки.
– Приберитесь тут и занесите девушке такую же еду, – Миркул говорил с кем-то, кто стоял там, за стеной комнаты. – Солдаты проконтролируют, чтобы она не буянила на этот раз. И, Мара, – Миркул обернулся напоследок, – тебе лучше поесть. Понимаю, кусок в горло не лезет, но если ты начнешь голодать, нам придется снова опоить тебя пустынником и насильно накормить. Я этого не хочу, а ты уж точно.