Ульяна Лобаева – Приют неприкаянных душ (страница 2)
Стас раздраженно сморщился, взял принесенный ею банан, очистил и откусил сразу половину.
– Заразишься еще. И притащишь в этот свой детский центр.
– Не притащу. Меня сегодня в отпуск выгнали.
– О как!
– Ну вот. Делать все равно нечего, вот и буду разбирать ее архив.
– Съездила бы лучше куда-нибудь, вон хоть в Турцию, развеялась. Чокнешься скоро с этими своими…
Женя резко повернулась, глянула на него через плечо:
– Ну? С кем этими своими?
– Дебилами! – он швырнул кожуру банана на столешницу. – Именно так и называют людей, которые не могут к десяти годам посрать без памперса.
– Мне не нравится, что ты о них так говоришь, Стас, – тихо сказала она.
– А меня задолбало, что меня учат этой сраной толерантности с самого детства. Я не хочу никак иначе их называть!
Женя помешала ложкой варево, едва удержавшись от гневного слова.
– Суп готов. И… Стас, ты мог бы хоть раз сходить в интернат со мной. Пора взрослеть, мудреть, она все-таки наша сестра.
– У меня только одна сестра, и это ты. Давай не будем ругаться, Жень.
Она мельком взглянула на его красное злое лицо.
– Ладно. Где вещи Петраковой?
Брат принес из спальни большую коробку из-под скороварки:
– Но я предупреждал – там хлам, похоже. Фотки старые и пара кассет, тоже наверняка награждения или что-то вроде. Я тебе видеопроигрыватель добыл для кассет, у друга кстати завалялся.
– Ты ж мой умничка, – улыбнулась Женя.
Когда она надевала в прихожей пальто, Стас несколько виновато сказал:
– Спасибо. Что это, ну… зашла.
У него всегда был такой тон после вспышек гнева.
Женя улыбнулась, приподнялась на цыпочках и чмокнула его в заросшую колючую щеку, переступила с ноги на ногу:
– Может, все-таки сходишь со мной…
– Нет, – резко перебил он, и лицо мгновенно закаменело. – Я больше никогда в жизни не хочу слышать об этой… Об этом существе.
Женя закинула нетяжелую погромыхивающую коробку в багажник и поехала домой. Она не первый раз пыталась сподвигнуть брата навестить их сестру, которая находилась в психоневрологическом диспансере. Но, кажется, давно пора взглянуть правде в лицо – Стас ее ненавидит. Раньше Жене казалось, что в нем говорит детская обида и когда-нибудь он ее перерастет, но сегодня в их вечном споре была поставлена жирная точка – брат еще никогда не был так откровенен и резок в выражениях.
Женя загрузила коробку в багажник и поехала в интернат, куда наведывалась, как правило, пару раз в месяц. Интернат был частный, расположенный на окраине, в тупичке, засаженной яблонями и вишнями. По крови Инга не была им со Стасом сестрой, родители удочерили ее в десятилетнем возрасте. Девочку нашли в неотапливаемой бревенчатой избе на острове, где обосновались члены секты, чьи верования были самым причудливым образом смешаны с какими-то дикими представлениями о здоровом образе жизни и эзотерикой. Руководил общиной пожилой низкорослый мужик, помешанный на «возвращении к истокам». Возвращение к истокам у него происходило почему-то через голод, холод и боль. В общине не ели мяса, не пользовались электричеством и не обращались к врачам. Большинство детей сектантов были с каким-то отклонениями, из которых самым безобидным были кривые ноги у девочки с запущенным рахитом. Гуру секты создал учение из ядреной мешанины неоязычества, ответвлений буддизма и собственных бредней. Поначалу он был уверен, что лес даст им все для пропитания, и члены секты со временем превратятся в полубогов, которым в качестве пищи достаточно маковой росинки и пары подорожников. И смерть от голода трех человек в первую же зиму очень его удивила. Потом гуру восстановил свой авторитет, заявив, что уподобляться богам надо постепенно, а потому стоит разбить огород с картошкой и фасолью. На картошке и фасоли дети все равно были хилыми и бледными, но по крайней мере, помирали не так активно.
Один из подростков, не выдержав, сбежал, добрался до ближайшего городка, где его и приняли полиция и служба опеки. На остров выдвинулась целая комиссия, которая обнаружила Ингу на диване, в гнезде из полусгнивших тряпок и фекалий. В свои 9 лет она не говорила и не понимала обращенную к ней речь, не умела ходить, ползая на четвереньках, и совала в рот абсолютно все, от газетной бумаги до содержимого помойного ведра. В больнице, где ей вылечили целых ворох болячек, Инга провела целый год, и никакого улучшения ее психологического состояния не было. Женина мать, психиатр, доктор медицинских наук, одержимая своей профессией, удочерила Ингу не столько из сострадания, сколько из профессионального интереса. Она пылала энтузиазмом и была уверена, что сможет обучить девочку речи и сделать почти нормальной. Публикации по детям – маугли в тогдашней психиатрии уже существовали, но все же не особо масштабные и глубокие.
Сейчас Женя уже понимала, какую фатальную ошибку совершила мать, но та, уверенная в своем профессионализме, долго не могла признать неправоту. Инге выделили свою комнату, переселив Стаса в Женину комнату, и если Женя восприняла это со свойственной ей сдержанностью, то эмоциональный и взрывной брат навязанного подкидыша просто возненавидел.
Начались занятия. Мать перелопатила кучу литературы, сделала концентрированную выжимку из научного субстрата и начала создавать свою методику, экспериментируя с Ингой. Женя не могла не признать, что добилась она многого: девочка научилась ходить на своих двоих, хоть и странной утиной походкой, наклоняясь вперед; стала есть каши и супы, хотя размоченный хлеб оставался ее любимым блюдом; уже не орала ослиным воплем при виде отца и брата.
Но по большому счету это и был весь прогресс. Говорить она не только не научилась, но практически не реагировала на обращенную речь, воспринимая ее просто как источник шума. Мать, возлагавшая на эксперимент большие надежды, стала хмурой, раздражительной. Она планировала написать большую научную работу, а тут дело нескольких лет жизни на глазах превращалось в пшик. Скоро она оставила занятия с Ингой, которая приобрела в их семье статус диковинного зверька. И если отец и брат девочку откровенно недолюбливали, то Женя испытывала к ней жалость и болезненный интерес – ей было невероятно любопытно, что в ее голове? Как и о чем она думает, когда в течение нескольких часов раскачивается на кровати? Что означают почти звериные звуки, которые сестра издавала, словно осел или птица? Наверное, тогда и зародился интерес Жени к людям со сломанным разумом. Она хотела проникнуть в этот мрак, разгадать его и починить сломавшееся сознание. И до сегодняшнего дня ей казалось, что у нее хоть в какой-то степени это получается. Неудача с Айгуль выбила почву из-под ног – она будто в одно мгновение поняла, насколько ничтожны ее потуги. Чем она занимается? На что положила всю жизнь? Чтобы чужой ей некий Ванечка смог посмотреть в глаза матери и не шарахаться, когда она гладит его по голове?
В таких думках Женя доехала до интерната и встала на шлагбауме, который нерасторопный охранник поднял с задержкой. Она кивнула консьержке на входе, расписалась в журнале и отправилась на второй этаж. Интернат, перестроенный из старого советского детсада, был довольно уютным, лишенным унылого казенного духа.
Инга жила в отдельной комнате, за которую платили они с братом. Стас не хотел слышать ничего о навязанной ему сестре, но был не против отдать родственный долг деньгами. Когда Женя вошла, сестра сидела за привинченным к полу столом и вырезала фотографию какой-то бабки из газет. Это было ее любимое занятие, и рядом со столом стоял большой короб, до половины заполненный вырезанными газетными картинками. Она не обернулась и не посмотрела на Женю, но та давно привыкла к такой встрече. Инге было уже 27 лет, хотя выглядела она младше – невысокая, стриженная под мальчика, с худеньким лицом и острым носиком, сестра выглядела совсем девочкой.
– Привет, сестренка, – Женя присела около нее, попыталась поймать взгляд.
Инга на мгновение посмотрела на нее и продолжила щелкать ножницами с тупыми кончиками, качая головой, будто сувенирная черепаха на шарнирах. Женя рассказала ей про случай с Айгуль, про то, как ее выгнали в отпуск и что она совершенно не знает, что делать дальше.
– Знаешь, я чувствую себя бесполезной, – сказала она, положив руку на запястье Инги.
Рука Инги с ножницами на пару секунд замерла и затем вновь продолжила свое занятие. Женя прекрасно знала, что ее излияния совершенно безразличны сестре, но после таких странных сеансов психотерапии она чувствовала себя лучше.
В комнату вошла пожилая нянечка, улыбнулась ей, как старой знакомой, поставила на специальную подставку тарелку с супом.
– Сиди, сиди, дочка, – мягко сказала она, видя, что Женя поднимается и берет сумочку. – Я еще за вторыми компотом схожу.
– Да нет, я уж пойду, – вздохнула Женя. – Как она тут вообще?
– Да как…– пожала плечами санитарка. – Как всегда. Ты молодец, не забываешь, проведываешь. А то многие как сдадут кого сюда, так и не появляются годами.
Щеки Жени вспыхнули румянцем – ей стало стыдно, будто пожилая нянечка могла прочесть ее мысли и узнать, что ходит она сюда не из-за особой любви к сестре, а из профессионального интереса. Женя наскоро распрощалась, вышла и быстро пошла по коридору, цокая каблуками дорогих сапожек.