Ульяна Каршева – Тайны старого дома (страница 16)

— О, красотка какая!.. — невероятно жирным голосом — по впечатлениям Нины, «приветствовал» её невысокий мужичок в грязной и замасленной куртке. Первая оценка — из любителей выпить.

— Здрасьте, — от неожиданности откликнулась она, шагнув чуть в сторону и ожидая, что мужичок либо сам уступит ей дорогу, либо быстро выйдет из барака, чтобы она сумела войти.

Но мужичок обрадовался её отклику и по-хозяйски встал в дверях — руки в бока.

— А чья ж такая будешь? Новенькая, что ли, тут? Помнится, Машка говорила, что у нас кто-то появился! — чуть не проорал он.

Голос его и так действовал Нине на нервы, а уж после того как неизвестный поддал громкости, слушать его стало невыносимо.

— Новенькая, — подтвердила она, всё ещё надеясь, что после её ответа он пропустит её в дом.

— И как звать тебя, новенькая? — почему-то ещё больше обрадовался он.

Одутловатый — начала всматриваться в него Нина и понимать, что этот тип людей близок к тем, кого бы надо обходить за километр. Постоянно если не пьяный, то выпивши. Глазки, расчерканные ветвистыми венами, утонули в распухших щеках, словно обсыпанных жирным мелом, — странное сочетание, но именно так его кожа выглядела. Нижняя губа, толстая и явно тоже распухшая, обвисла, будто вывернутая, а из носа тянулась мутная сопля, которой её «носитель» точно не замечал.

А когда она попыталась всё же хоть как-то проскочить мимо него, мужичок встал на пороге, расправив сутулые плечи, выпятив живот — весь как-то похабно выгнувшись, и самодовольно спросил:

— Это про тебя, что ли, Машка говорила, что ты от мужа сбегла?

Она попыталась говорить с ним иначе. Строго потребовала:

— Пропустите меня!

А он лишь расхохотался и схватил её за свободную от ведра руку.

— А ну-ка, покажи, где живёшь, в которой комнате! Вечером знакомство обмоем! Иди давай! Показывай!

Она аж застонала от омерзения, когда он вцепился в её руку: полное впечатление, что пальцы у него жирнейшие!

Кажется, мужичок специально, не уступая дверного проёма, втащил её в общий коридор — так, чтобы она сильно прижалась к нему хотя бы боком. Неизвестно, на что, на какую реакцию пойманной жертвы он рассчитывал, но Нина яростно сморщилась от запаха его давно не стиранных штанов, густого «аромата» застарелого пота, которым провоняла его куртка, — и последнего смрадного аккорда, когда неизвестный выдохнул ей чуть ли не в лицо чесночно-сивушным зловонием. Это последнее оказалось настолько гадостным и тошнотворным, что она резко дёрнулась и вырвала руку, чтобы почти сбежать от него.

Вслед ей проквакал смешок мужичка, который затих, когда она резко захлопнула за собой дверь в комнату.

Быстро поставила ведро под умывальник и сразу схватила мыло. Мылила руки дважды — и всё казалось, что вонь и жир от хватки мужичка никак не проходят…

— Мама, это ты? — несмело спросили из большой комнаты.

— Я это! — бросила Нина, не в силах убрать брезгливую гримасу при взгляде на свою куртку: этим местом она прижалась к мужичку — и теперь…

Насторожённая, будто поджариваясь на обострённых краткой стычкой чувствах, она внезапно затихла — и услышала за дверью, в коридоре, шаги. Метнулась к двери и резким щелчком вогнала в пазы щеколды задвижку. И затаилась тут же.

Ещё три уверенных шага, постепенно замедляющихся. Остановился возле двери. Нет — напротив двери, очень близко. А Нина так надеялась, что это шаги кого-то из соседей… Дверь коротко дёрнулась. Что ему нужно? Думает — разведёнка, так подкатить каждый может? Даже такой, как он? «Мне бы его самомнение!» — дрожа от напряжения, вдруг подумала Нина.

— Мама… — снова позвали из-за занавески.

Мягко ступая по половичку, Нина стремительно вошла в большую комнату и сразу приложила палец к губам.

— Тихо…

Сидевшие возле коробки для котят дети замерли, удивлённо глядя на неё.

Нина облизала губы. Несколько недель прожили почти спокойно, не считая ночных «приключений», — и теперь придётся приучать детей к тому, что и среди добродушных жильцов могут быть опасные люди.

Вздрогнув, она обернулась к входной двери, которая опять скрипнула, отзываясь на резкое и даже раздражённое дёрганье.

Отпустив край занавески между шифоньером и сервантом, Нина тихонько прошла к детям. Стоять здесь, когда за спиной постоянно пробуют дверь на прочность… Лучше не надо…

Надо будет спросить у Марьи Егоровны, что делать в такой ситуации.

И узнать, нельзя ли как-нибудь приструнить этого выпивоху.

Котята спали — один на коленях Саньки, другой — в подоле Анютиного платья. Дети сидели, посматривая на неё, а временами — мимо, на занавеску, спрятавшую что-то, чего мама испугалась.

Анюта первой постепенно прониклась страхом мамы. Она сдвинула бровки в тревоге и еле слышно прошептала:

— Там… папа? Да?

Нина немедленно села перед детьми, зачастившими обеспокоенным дыханием, и покачала головой:

— Нет, Анюта, нет! Там какой-то дядька, которого мы пока не знаем. Но он тоже из барака, отсюда. Это не папа! Просто этого дядьку мы к себе пускать не будем! И не бойтесь, ладно?

— Он совсем плохой? — по-взрослому поинтересовался Санька.

— Он пьяный, — твёрдо сказала Нина. — Когда перестанет быть пьяным, он не будет…

Она не договорила, чего не будет тот мужичок. Но вместе с детьми прислушалась к тому, что творилось за дверью, в коридоре. Потом, чтобы убедиться, что назойливый алкаш ушёл, на цыпочках подошла к двери и приложила к ней ухо. Помнила, что дыхание у алкаша было громким, что он часто и со свистом вшмыгивал свои сопли… За дверью тишина. Но Нина осторожно, так же на цыпочках вернулась к детям.

— Посидим немного, — предложила она. — Ну-ка, рассказывайте, как назвали своих котишек.

— Денис сказал, что мой — мальчик, — сообщил Санька, который, поглядывая на занавески, говорил уже не шёпотом, но всё же вполголоса. — Мне кажется, моего зовут Тишка. Мам, это хорошо?

— Это хорошо, — кивнула Нина, стараясь не слишком показывать детям, что и она продолжает прислушиваться к тишине возле входной двери. — А у тебя, Анюта? Как зовут твоего котишку? Или ты ещё не придумала?

— Придумала, — ответила дочь, гладя котёнка, но глядя на занавеску. — Она у меня плюшевая. Пусть будет Плюшка.

Нина даже отвлеклась от прослушивания коридора, удивлённая. Пригляделась к котёнку, который спал в подоле Анюты. Дочь права: кажется, среди родителей Плюшки был сиамец или таец, а потому шерсть котёнка отличалась не только серовато-белым окрасом (и тёмной мордочкой), но ощущением плюшевой ткани. И не трёхцветка, как обозначила Марья Егоровна, а просто переход светлой шерсти к тёмному.

— Мам… — тихо позвал Санька. — Может, окно покрывалками закрыть?

Нина медленно начала закипать: алкаш успешно напугал не только её. Санька, с одной стороны, прав: чтобы тот не заглянул и не начал заново приставать, надо обязательно закрыть окно от лишних взглядов. С другой стороны… если этой ночью Санька снова встанет к ведру… Нина уже кипела. Тогда она собственноручно убьёт гада!

Но окно завесила плотно. Ночные приключения, прошедшие в этом смысле как тренировочные, помогли зашторить его быстро.

Они сидели в углу и вспоминали вчерашний день на чужой даче. Дети рассказывали, как играли с дедушкой и бабушкой, и мечтали о новой встрече с ними… Негромкая беседа не приглушила для Нины новых тяжёлых шагов уже за окном — форточка-то открыта. Те снова пропали, когда алкаш остановился у окна. Но, задав следующий вопрос Саньке, в паузу Нина услышала, как шаги возобновились, а потом ушли в сторону и исчезли.

Взглянула на окно. Надо бы придумать карниз на высоте форточки. Тогда в комнате, даже с закрытым окном, будет достаточно светло.

А потом промелькнула мысль: «И что? Будешь всю жизнь прятаться то от бывшего мужа, то от всяких алкашей? Во что превратится жизнь детей? В кого, в какого неврастеника превратится Санечка?!»

Не дослушав ответа Анюты на собственный вопрос, она встала с пола и суховато сказала обоим:

— Не выходите пока из комнаты. Я сейчас быстро к тёте Маше сбегаю и вернусь.

Только отвернулась от детей, как Санька в спину попросил:

— Мам, ты лучше закрой нас, ладно?

— Ладно, — бросила она, отодвигая щеколду.

Пока дошла до комнаты Марьи Егоровны, додумалась до примитивной мысли.

Постучала и, выждав приглашения, открыла дверь и вошла, мысленно завидуя: Марья-то Егоровна даже комнату не закрывает! И возразила себе хмуро: «Ты тоже днём не закрывала до сегодняшнего часа!»

— Здравствуйте ещё раз.

— Ну, здравствуй, здравствуй, — приветливо встретила её управдомша. — С чем пришла?

— Марья Егоровна, вы не могли бы мне на всякий случай дать номер своего мобильного! — попросила Нина. — Вдруг что-нибудь понадобится, а прийти не получится?

Они обменялись номерами, и управдомша кивнула ей:

— Ну так что у тебя случилось?

— Мужчина один пристал. Мне кажется, он из барака, только раньше я его не видела, — честно сказала Нина. — Такой, полулысый.

— Плешивый — хочешь сказать, — неприязненно, но не по отношению к Нине уточнила Марья Егоровна и вздохнула. — Как приставал-то?

— В комнату рвался.