Ульяна Берёзкина – Все работы хороши (страница 2)

А отец? Глянцевый журнал не нёс никакой эмоциональной информации. Яковлев и Яковлев, подумаешь. Тем более что на тех снимках были ещё и три его дочери. Его семья, не имеющая ко мне никакого отношения. А об алиментах я и думать не стал. Никто без финансовой помощи от этого типа с голода не умер. Поэтому только сказал: а, понятно. Журнал отправился в стопку бумаги для растопки печки, и последующие два года я об отце практически не вспоминал…

Возможно, я и сейчас бы не сунулся в эту «Дриаду». Выучился бы в институте, вернулся в Омск с дипломом, или, если бы случилось чудо и я привык к Москве, которая меня сейчас так пугает, остался бы тут. Но так и не встретился с человеком, благодаря которому появился на свет.

Но… мне позарез понадобилась работа. Пенсии по потере матери и символической стипендии на жизнь в этом адском городе, возможно, и хватит, но вот на ликвидацию красных квитанций… Обдумывая, куда мог бы устроиться человек с аттестатом за одиннадцать классов и без каких-то специфических умений, я быстро пришёл к выводу, что получится из меня только курьер. К чему-чему, а к беготне по местности жизнь меня отлично подготовила. Я смотрел в окно, взгляд мой упирался в соседние многоэтажки, и я вспоминал, как в первом классе мама отвезла меня в город в школу-интернат от РЖД, и как я сразу же сбежал оттуда и вернулся домой с водителем какого-то бензовоза, который меня пожалел и не побоялся подвезти до посёлка и вручить знакомым, позвонившим уже по телефону дежурного на остановочном пункте. Мама провела воспитательную беседу и снова отправила меня в город. И я снова сбежал. На этот раз никто в машину меня не брал, и я до вечера телепался пешком вдоль трассы в нужном направлении, всерьёз собираясь идти так несколько дней, ночуя в лесополосах, пока мама опять меня не нашла. Она кричала, что испугалась и что я не должен так больше делать, но дед по моей физиономии что-то понял и махнул рукой. Меня записали в деревенскую школу. От нашего остановочного пункта до деревни чуть больше четырёх километров. Первые дни дед возил меня туда на своём мотоцикле, а потом я стал ходить сам. Зимой мама рыдала и представляла, как я непременно замёрзну по дороге, но дед сказал – сегодня замёрзнет, назавтра теплее оденется и будет активнее шевелиться. Так я и проучился девять лет, преодолевая это расстояние каждый учебный день то пешком, то на велосипеде. Старших классов в деревне не было, а до посёлка с одиннадцатилеткой – семь километров. И снова я не захотел ехать в город, куда почему-то все мои знакомые, наоборот, очень рвались. Семь километров – ничто для велика, а зимой, когда морозы не предполагали таких марш-бросков, я оставался ночевать в поселковом интернате. Маме, пока она была жива, мне так и не удалось объяснить, что же меня не устроило в городе. А сейчас я думал, что если бы не тот интернат РЖД, возможно, для меня город был бы интересным и заманчивым местом. Но меня притащили туда и оставили в толпе себе подобных, всё вокруг казалось огромным, слишком пёстрым и даже опасным. Мнение об опасности ситуации только подтвердила воспитательница, которой нас передала учительница после ознакомительного урока и прогулки по территории. Воспитательница зашла с козырей и принялась на нас превентивно орать. Мол, всё, детки, тут вам не мамка с папкой, тут всем на вас плевать, но вы обязаны соблюдать такие-то правила. Я не хотел, чтоб на меня плевали, а требования вроде не разбрасывать форму и носки в спальне, мыть уши и чистить зубы, произнесённые таким голосом, показались мне чушью собачьей. Ежу ясно, что зубы надо чистить, а твои носки никто кроме тебя не постирает. На минуту мне даже показалось, что я попал в толпу умственно отсталых детей и теперь каждый день их носки будут валяться всюду, а воспитательница станет нон-стоп орать. И ор меня тоже не устраивал. Дед никогда не орал как сумасшедший и никому на меня орать не разрешал, сколько я себя помнил, он всегда говорил, что я уже достаточно взрослый, чтобы понять слова, а не визг и вопли. Конечно, в таком месте я оставаться не мог, несмотря на всю его внешнюю привлекательность – игрушки в игровой комнате и масштабный спортивный комплекс во дворе. А во второй день воспитательница уже посвятила отдельную речь мне: мол, смотрите дети, как делать не надо – Гордеев то ли глупый, то ли вообще чокнутый, взял и ушёл с территории. И поэтому гулять он с нами не пойдёт и вообще будет стоять после уроков у своей кровати до самого ужина. Я, разумеется, покинул помещение, как только она увела одноклассников на прогулку. Пусть сама стоит у кровати, сколько в неё влезет. Чокнутым среди нас двоих точно был не я.

Итак, курьер из меня получится – просто мечта. Буду ходить, бегать, кататься по Москве, слушать книжки в наушниках, думать о своём. И с деда брать денег не стану. Всё прекрасно устроится. Дальше я открыл интернет и зачем-то вбил в поиск ту самую «Дриаду». И через минуту смотрел на вакансию и сам себе не верил. Так бывает? Я хочу быть курьером, и агентству отца нужен в том числе именно курьер. Это могло быть только каким-то очередным вывертом судьбы. Бросаться Андрею Сергеевичу Яковлеву на шею и орать «здравствуй, батя» я, конечно, не собирался. Но вдруг подумал, что устроиться к нему и понять, что он за человек, – хорошее решение. Проанализировать, насколько он сволочь. Это другое дело. Всё-таки во мне его гены. Может быть, мне и от себя надо ждать какой-нибудь генетической подляны, а я даже не в курсе, чего именно ждать.

Хотя… сегодня судьба, очевидно, своё мнение изменила. И как сначала волокла за шкирку в эту «Дриаду», так теперь оттаскивала обратно. Я опоздал.

В небе загрохотало особенно внушительно, и вдруг хлынул ливень. Не дождь, а именно ливень, словно лично на меня решили перевернуть цистерну с водой. Подскочив со скамейки, я рванул в единственно доступное укрытие – ко входу в офисное здание…

– Куда?

Охранник у проходной мог возражать против того, что в такое крутое место ломится некто настолько мокрый. Мог даже выгнать меня под дождь. И я сказал:

– На собеседование. В курьеры «Дриады».

– Проходите.

В вестибюле было сухо, этот тип добавил:

– Лифт там.

И назвал этаж.

Если я не уеду на лифте, он заподозрит, что оглашённые мною намерения не соответствуют реальным. И я решил – поеду. Что если курьеры склонны опаздывать на собеседования и это не так уж страшно? Дам судьбе последний шанс перед тем как устроиться в другое место и остаться без сведений об отце – чем уж он так плох.

2

Выйдя из лифта на нужном этаже, я увидел толпу молодых людей. Человек десять топтались вокруг. Все – парни чуть старше меня, а может кто-то и моего возраста. Пространство у лифта было большое, открытое, а в центре – круговая стойка ресепшн. В две стороны из пространства вели коридоры, конца которых отсюда было не видно, а за ресепшн просматривался секретарский стол и стеклянные двери в кабинет с табличкой. Прочитать буквы на табличке отсюда не представлялось возможным. За стойкой ресепшн сидела женщина, вторая стояла перед ней и перебирала конверты с почтой. Наверное, у этих женщин и надо было спрашивать, куда именно идти будущему курьеру. Но я не успел ничего спросить. Позади меня захлопали в ладоши, и парни вокруг принялись зачем-то выстраиваться в шеренгу. Я повернулся.

Их было трое, вышедших из коридора в конце пространства. Одна – сухонькая женщина неопределённого возраста, ярко накрашенная и одетая в нечто ещё более неопределённое, словно она намотала на себя несколько клетчатых покрывал и перевязала их поясками от халатов под бюстом, чтоб не сваливались. На пальцах у неё были кольца, на некоторых даже по два или три сразу, а в ушах – массивные серёжки. Второй – мужчина с бородкой и с фотоаппаратом на шее. А третья – молодая совсем девчонка с огромными карими глазищами. Девчонка на меня посмотрела, и мне вдруг стало жарко, несмотря на мокрую насквозь одежду. Кстати, мокрым тут был я один, и это внезапно показалось чем-то запрещённым. Конечно, меня забракуют. Кому нужен мокрый курьер. Особенно когда рядом такой ассортимент сухих.

– Так вот, Денис, – продолжила какой-то монолог женщина в покрывалах. – Чтобы я твоего Вовика больше в студии не видела. Это же сироп! Ты сам не понимаешь? Пятая точка слипнется на него глядя. Позор.

– Все рекламные ролики в какой-то степени позор, – философски заявил мужчина.

– Позор, – кивнула женщина. – Но не надо превращать позор во вселенское позорище! Напомните, это стадо у нас кто?

– Это для стирального порошка, – поспешно проговорила молодая девчонка. – Кастинг на старшего сына героини. Вы назначали.

Курьер – старший сын героини? Это как? Обдумать это я не успел, потому что вдруг решил: мне по барабану. Главное – я не торчу тут один опоздавший, а стою в строю, будто так и надо. Что-то да прояснится само собой.

Я сосредоточился на девчонке, и только теперь заметил в руках у неё блокнот, а на шее сантиметровую ленту. Смотреть на сантиметр было глупо, ведь у неё такие глаза! Мысли запрыгали, объект перестал восприниматься полностью. Глаза отдельно, причёска в виде двух тёмных хвостиков, перевязанных разноцветными фенечками – отдельно, отдельно и белая футболка с привлекательным вырезом. Ещё на девчонке были лёгкие полосатые джинсы и белые кеды. И на руках тоже какие-то фенечки.