Ульяна Берёзкина – Все работы хороши (страница 1)
Ульяна Берёзкина
Все работы хороши
1
Здание было куда больше, чем представлялось мне по снимкам в журнале и интернете. Огромная башня из стекла и бетона. И где-то там, на двух этажах, нужный мне офис. Выбравшись из душной маршрутки, я уставился на это здание издалека. Оставалось сказать что-то вроде «так вот ты какой, северный олень». Впрочем, говорить теперь можно было всё что угодно. И сколько угодно. На собеседование я опоздал. Предгрозовая духота достигла последней степени. Наверное, это знак. Цепочка знаков, намекающих мне, что соваться в эту «Дриаду» не следует, началась утром с молчащего мобильного. Он должен был сообщить, что уже восемь и пора бы проснуться, но ночью разрядился. Повлиять на моё пробуждение он никак, конечно, не мог, потому что открыл глаза я по привычке по омскому времени и потом только вертелся на скрипучем тёткином диване, пока не плюнул на это бессмысленное занятие. Встал и ещё миллион лет сидел на кухне, доливая себе чай и разглядывая в окно окрестные многоэтажки – целую армию одинаковых панельных монстров. В каждом девять этажей, в каждом толпа народу. Седьмое утро я просыпаюсь здесь и всё никак не привыкну. И каждый день начинается одинаково – с чая, раздражения и малодушного желания купить билет на поезд и свалить отсюда к чёртовой матери. Желание это я всё-таки подавлял. Документы в институты поданы, баллы ЕГЭ у меня не то чтобы блестящие, но на какой-то из выбранных факультетов хватит. Но главное – я поклялся деду, что через пять лет привезу ему диплом… Отключившийся будильник этим утром ничего не изменил, но знаком считаться всё-таки мог.
Когда чай уже норовил политься у меня из ушей, в дверь постучала соседка. Звонок не работал, и она просто колотила по дверному полотну. Соседка была первой моей московской знакомой. Это женщина обладала какой-то просто фсбшной бдительностью – отследила моё появление в квартире раньше, чем я сам осознал, что теперь уже не дома, не в поезде и не волокусь по Москве в нужный район. Даже пройти из прихожей в комнату не успел, только разулся. В первый визит она сообщила, что зовут её Галина Михайловна и что тётя Ира брала у неё попользоваться кухонный комбайн и ещё какие-то мелочи, да так и не вернула. Пройдя мимо меня, соседка принялась разыскивать своё имущество, а мне вручила оранжевую бумажку – счёт за электричество. Объяснила, что я обязан его как можно скорее оплатить.
Теперь, приоткрыв дверь, я получил под нос красную бумажку. Галина Михайловна повышенным тоном объяснила, что после красной последует визит электрика и свет мне отрубят. Волновалась при этом так, словно будет сидеть в темноте вместе со мной. Да, в последнее время сестра моего дедушки, от которой ему осталась вот эта квартира, болела и ликвидировать задолженность по коммунальным услугам не сочла нужным. Теперь квартиру дед унаследовал, а долги сразу оплатить я не мог, и даже назвать их сумму деду язык не поворачивался. И это ещё возбудились только энергетики, наиболее нервные среди всех поставщиков услуг. Долги были и за отопление, и за воду, и вообще за всё, причём не только накопленные тёткой, но и начисленные за время после её смерти. А дед о них не подумал. Значит, платить мне. Сделаю это постепенно, всего лишь нужно найти работу. Раз уж дед выгнал меня в Москву и велел стать первым в семье, кто получит-таки высшее образование и будет жить, с его точки зрения, прилично, начинать придётся именно с работы. Ну а если ничего не получится, пущу в одну из комнат иногороднего абитуриента, которому меньше повезло с жилплощадью. Или двух. Нет, двух, пожалуй, будет много. Даже один посторонний человек на моей территории меня не вдохновлял. Сейчас состав семьи я считал идеальным – я и велосипед. Велосипед был первым моим приобретением, за ним я отправился, едва соседка удалилась тогда к себе с кухонным комбайном под мышкой…
Велосипед же и стал вторым тревожным знаком в цепочке. Решив претендовать на место курьера в рекламном агентстве «Дриада», я специально уточнил, требуется ли человек с личным транспортом. Девушка по телефону ответила, что такого условия они не ставят. Проводят лишь собеседование, где смотрят, не пьющий ли человек и не идиот ли он настолько, что перепутает пакеты. То есть четыре колеса им не требовалось. А целых два у меня уже было. Я так и представил: если место назначения будет недалеко, стану передвигаться пешком или на велике. Если далеко – на метро. Расстояние от дома тётушки до офиса я обозначил как терпимое для велопрогулок, а чтобы окончательно в этом убедиться, на велике сюда и отправился, думая, что так ещё и не попаду в пробку. Конечно, я не рассчитал, что по дороге проколю шину и мне придётся приковать железного друга к столбику у первого попавшегося магазина, а завершить свой путь как раз через пробки в душной маршрутке… И вот третий знак – гроза. Тут уже в голову лез Булгаков с его тьмой, сомкнувшейся над городом. Будто я однозначно поступал неправильно, и не должен был сюда приезжать.
Над головой грохнуло, а я всё стоял и предавался грустным мыслям о велосипеде. Это было проще, чем пересечь площадь перед зданием офиса и войти наконец туда. Пусть и с опозданием.
Но торчать статуей посреди остановки, по которой туда-сюда снуют люди, было глупо, и я всё-таки приблизился к стеклянной башне. Напротив неё были скамеечки. Всё-таки интересно, а как там внутри? И надо ли мне это знать на самом деле? Надо ли видеть человека, который, оказывается, является моим биологическим отцом? Нет, когда тётушка приехала к нам два года назад, она уже многое забывала и путала, но когда решила открыть страшную тайну – мой папа ни хрена не лётчик-испытатель, я был к этому готов и её информации сразу поверил.
Про лётчика дед говорил с таким выражением лица, что я уже в сопливом детстве осознал: это печальная шутка. Мама же про отца не произносила ни слова. И я сделал вывод: папаша был человеком настолько недостойного поведения, что и сказать о нём нечего. Ну а раз мама с дедом так считали, глупо было бы этот факт оспаривать. Они не так уж часто мне врали. Всё, что я мог вычислить по обрывочным сведениям, – мама уехала учиться к тётке в Москву, а вернулась после второго курса беременная. От порядочных мужчин беременные девушки не бегут, тем более не бегут от них из Москвы в нашу сибирскую дыру, у которой и названия нет, а только номер. Остановочный пункт на железной дороге, на котором в последние годы уже ни поезда, ни электрички не останавливаются. Три дома, один из которых брошен. С одной стороны чистое поле, с другой – лес. И бесконечные составы перед окнами. К звуку проходящих поездов привыкаешь так, что, оказавшись в любом месте, где их нет, не сразу можешь научиться засыпать. Словно не хватает привычной колыбельной… Ни дед, ни мама так и не сказали, кто мой отец.
И тут тётка матери приезжает уговаривать меня поступить после девятого класса в колледж и жить с ней. Я отказался, потому что планировал заканчивать одиннадцатилетку и потом получать то самое высшее образование, которое пока в семействе никто не получил. Дед в своё время выпустился из железнодорожного техникума, мама так и осталась с двумя курсами педагогического и проработала всю оставшуюся жизнь проводницей. Да и не хотел я раньше времени уезжать в Москву. Честно говоря, большого города я просто боялся. И тётку толком не знал, а незнакомые люди меня напрягают. Тем более если жить надо с ними под одной крышей и по их правилам. Я ответил, мол, приеду, когда поступлю в институт. Тогда уже деваться будет некуда. И то я рассчитывал поселиться в общаге, а тётку только иногда навещать, если ей это будет необходимо. Но всё решилось иначе – дедова сестра умерла, он оказался единственным её наследником, а я теперь мог свободно перемещаться по двум комнатам, ни на кого не натыкаясь.
Задушевный разговор «а ты знаешь, кто на самом деле твой папа» состоялся после изрядной дозы самогона, изготовляемого дедом из всего, что попадётся под руку. Дед принять столько, сколько тётя, не мог, потому что вдрызг пьяный дежурный по остановочному пункту – это слишком, и даже после выхода на пенсию он пить сильнее не начал. Гнал же из любви к искусству, и самогон этот у него покупала вся округа.
Дед зачем-то отлучился в огород, а его сестра, еле ворочая языком, вытащила из сумки потрёпанный журнал, пролистала его и сунула мне. Мол, держаться больше нет сил, и странно будет, если тайна уйдёт с нею в могилу. А тайной, оказывается, с тётей Ирой поделилась моя мама, когда в её пересменку в Москве тоже сидели и болтали – цивилизованно, за бутылкой вина, а не вот так, как сейчас.
Кивнув мне на статью, посвящённую десятилетию некоего рекламного агентства, она сказала: «Митя, обрати внимание, этот тип и есть твой папаша. Раскрутился, гад. Цветёт и пахнет. Ни копейки алиментов не заплатил, очень удобно». Я глянул на снимок и прислушался к себе. Не каждый день сообщают, что у тебя батя – столичный бизнесмен. Это когда ты считал его чуть ли не алкашом. Мало ли населения спивается к этому возрасту… Что-то должно было произойти и измениться. Но ничего не произошло. У меня никогда не было большой семьи – бабушка удрала от деда к другому, оставив ему на память мою пятилетнюю тогда маму, у мамы семейное счастье не сложилось, а из прочих родственников была только вот эта тёть Ира, и видел я её несколько раз в жизни, когда мама брала меня в Москву и мы у тёти ночевали перед тем как отправиться в какое-нибудь интересное место вроде музея Дарвина, ВДНХ или парка с аттракционами.