Ульяна Берёзкина – Любовь и кузнечики (страница 5)

Но даже рассуждая так, я был далёк от того, чтобы немедленно вернуться и сообщить Потёмкиным всё, что сейчас меня разрывало. Наверное, это произошло бы. Но неизвестно когда и неизвестно как. Если бы не мама…

Её принесло ко мне в комнату поздно вечером, когда на портале появились результаты экзамена по химии. Я валялся на кровати с телефоном и пытался как-то отстраниться от всей этой жести, что сейчас происходила. Данька как раз был в сети и строчил стишки. Темой нынче выбрал социофобию и социопатию. Прислал строчки «Социофоб социопату на днюху подарил гранату», предлагая мне включиться. Я что-то рифмовал, попутно комментируя Леркины фотки, что можно было делать и вообще без сознания: она даже не замечала, что многие комментарии сделаны копипастом. Иногда я думал – Лерке надо завести бота, который будет писать одно и то же в момент публикации поста, фотки или видосика, и она со временем даже ему поверит. Я очень старался размышлять о социофобии, социопатии, Лерке и о том, что надо вытащить из цоколя велосипед и проверить – не спустились ли шины. Лето идёт, а велик всё ещё на приколе. А он у меня классный, и кататься по посёлку и окрестностям я люблю. Все эти мысли давали мне время, не нужно было сию секунду отвечать на вопрос, когда я уже снова пойду к Потёмкину и поделюсь с ним своей тайной. То-то он порадуется. Тоже, как и я, перестанет нормально спать, не сможет проглотить ничего кроме воды, а в голове у него будет девятый вал из воспоминаний, внезапных выводов и слишком сильных эмоций.

– Дмитрий, ты меня с ума сведёшь! – сообщила мама. В руках у неё снова был нетбук. Теперь она бросила его мне на кровать. – Девяносто восемь по химии – это что?!

– Это химия, – логично предположил я.

И она снова начала вопить. Что нужно было заниматься математикой, а не хрен пойми чем, что мне вообще в жизни не пригодится! Что надо думать головой, даже если её чуть не разнёс совсем. Словно я специально организовал этот ушиб мозга, чтобы именно математику написать на позорные восемьдесят два. Мама была в крайней степени бешенства. Обычно, когда это происходило, я молчал и ждал, пока она выплеснется, а потом высказывал ей своё мнение, порой получалось – уже в удаляющуюся спину, но считал, что она не совсем победила, а вроде как я сопротивляюсь и последнее слово за мной. Это было, конечно, собачьей чушью, побеждала всегда она. А истерила порой так, что я опасался – начнёт избивать меня подручными предметами, а я даже сдачи ей дать не смогу, она же, чёрт подери, женщина!

Но в какую-то минуту я почувствовал – молчать больше нельзя. И отзеркалил её состояние, тоже принявшись орать так, как в жизни никогда не орал. Даже не подозревал, что способен!

– Да мне плевать на эту математику! Мне по барабану! Я не хочу быть экономистом! Я пойду в мед! Выучусь на хирурга! Влезу по локти в кровищу и кишки!

Меня понесло. Я выложил ей всё. Как мечтаю провести годы в операционной. А в свободное время… издам книгу с историями из этой операционной! И в гробу видел офис, цифры, отчёты, и ничего в этом нет удивительного, потому что…

– Я не могу быть таким, как тебе надо. Не могу, не хочу и не буду! Потому что я вообще не твой сын!

Мой взгляд упал на фото на стене и я рванул к нему. Сдёрнуть и уничтожить. Вытащить из рамки и разорвать. Как неправду. Теперь мама молчала, но я не сразу это отметил.

– Поэтому ты никогда меня не любила! Наверное, что-то чувствовала, да? Ну ничего, можешь съездить к Лёше Потёмкину. Вдруг он сдал математику лучше!

– Может быть, – сказала мама. Уже ледяным голосом. – Может быть, и чувствовала.

Она не это должна была сказать! Она обязана была меня успокоить! Хотя бы солгать в память об этих годах вместе. Убедить меня, что любит, хотя бы потому, что вырастила. Но… она вышла из комнаты. Я выбросил ей вслед её нетбук, сунул в рот палец, порезанный о стекло из рамки, и пнул обрывки фото, на котором восьмилетний пацан знать не знает, что рядом – не родные люди, хотя, конечно, уже догадывается, что мама к нему не особенно привязана. Но, в силу возраста и наивности, как-то пытается ещё этой маме понравиться. Напрасно старался, дружок. Ты был обречён по сугубо биологическим причинам.

Теперь я был уверен – вторая сторона тоже обязана всё узнать. И как можно скорее! Это как с ампутацией. Глупо оставлять гниющую конечность и делать вид, что так и должно быть. Возможно, Лёха Потёмкин и Лариса Викторовна Кузнецова нужны друг другу. И именно с Лёхой мама научится… любить?

Александра

– Какие вы у меня красивые, – повторила Татьяна Николаевна в который раз.

Я снова улыбнулась, а Лёшка стал ещё мрачнее, чем был. Мы единственные, кто после вручения аттестатов направлялся домой, а не на то, что называется выпускным вечером или даже выпускным балом. Меня это не напрягало – я отказалась от этой ерунды добровольно, а вот Лёшке пришлось это сделать из-за абсолютно неприлично завёрнутых цен на праздник. Топовая школа решила оторваться по полной. Теперь Потёмкин страдал, как страдал всегда, когда ему казалось, что он чего-то лишается.

В витрине магазина у дома я увидела отражение нашей троицы – Татьяна Николаевна, Лёшка в костюме и я в платье, которое Лёшкина мама мне и сшила. Надо сказать, вышло безупречно, как всегда.

По идее, сейчас мне бы пойти к Потёмкиным, трескать там их потрясающий пирог, запивать компотом и радоваться окончанию школы, но планы изменились. Потёмкины ждали каких-то гостей по какому-то важному вопросу. Подробностей не знал сам Лёшка, просто поставил меня в известность – я с аттестатом топаю домой, а уж позже, если захочу, могу явиться. Пирога мне отрезали заранее.

Поставив в вазу букет цветов, который вручали всем отличникам, я притащила вазу и аттестат на свой письменный стол, ещё немного полюбовалась на себя в зеркало и приготовилась к видеосвязи с родителями. Мама с папой сейчас были в Штатах на страшно престижном международном семинаре. И их, конечно, мучила совесть – как же это, семинар совпал сроками с выпускным единственной дочери. Но мучила не так уж и сильно – свои выпускные двадцать лет назад они тоже по разным причинам продинамили. Вообще, у меня классные предки, молодые и прикольные. Их, правда, мало что интересует, кроме физики, но это даже хорошо. Я всегда вела свободную жизнь ребёнка, которому доверяют и которого считают самостоятельным с ясельного возраста, а если уж родители особенно задумывались о своём, умереть с голоду и дезориентироваться в окружающем мире мне не дала бы Татьяна Николаевна… Кстати о ней и её пироге. Пирог отлично дополнил экспозицию на столе. Теперь мама с папой увидят на экране довольную красивую дочь с цветами, аттестатом в красной корочке и продуктом для пропитания. Всё, что окончательно успокоит их совесть, вздумай она подать там голос.

Когда притащился Лёшка, пирог был давно съеден, а я смотрела английскую комедию, валяясь на диване в общей комнате, которую мама называла гостиной, а папа – библиотекой, и употребляя неполезные чипсы прямо из огромной пачки. По-моему, весьма достойное завершение выпускного дня.

– Лазарева, – сказал Потёмкин, нажимая на пульте паузу и прерывая комедию. – Ну что, поздравляй меня.

С чем его поздравлять, я сообразить не успела. С красными аттестатами мы друг друга уже поздравили. Иных поводов вроде бы не было. Конечно, каждый день в календаре – это день чего-то или кого-то, но Лёшка Потёмкин не был пока ни подводником, ни медиком, ни шахтёром и на профессиональный праздник, случись он сегодня, права не имел. Поэтому я затупила. Отметила только, что Лёшка выглядит странновато – даже не переоделся, а так и ввалился ко мне в своём парадном костюмчике. И этот костюм составляет с моим домашним комплектиком из шортов и майки разительный контраст.

– С днём рождения, – сообщил Потёмкин, метнув в меня толстый глянцевый журнал. Журнал больно шлёпнул меня по голой коленке и спикировал на пол.

– Ты свихнулся? Твой день рождения пролетел в марте. Ты у нас крутой и совершеннолетний, не то что некоторые.

– Ну да, в марте, – согласился Лёшка. – Слушай, а у твоих есть что-нибудь крепкое?

И, не дожидаясь моего ответа, отправился шарить по шкафчикам в кухне.

– Есть. Текила. Папе стажёр подарил. Только не говори, что ты собрался отмечать выпускной.

– Тащи, – скомандовал Потёмкин.

Я пошла в комнату родителей за бутылкой. Не потому, что друг попросил и надо срочно его порадовать. И даже не потому, что этот друг вёл себя дико. А потому, что не верила, будто Лёшка в самом деле будет пить текилу. Потёмкин? Да он ещё в восьмом классе выпил коктейля, пытаясь очаровать очередную смазливую девчонку своей мечты, а потом блевал дальше, чем видел. Сочтя это случайностью, он повторил эксперимент ещё несколько раз, и пришлось признать – организм Алексея Потёмкина алкоголь не приемлет. Вот не может человек пить, так зачем?

Однако Лёшка весьма решительно откупорил бутылку и разлил жидкость по раздобытым на кухне стаканам.

– Учти, если тебя вывернет, будешь делать генеральную уборку, – предупредила я. – Во всей квартире. Компенсировать мне моральный ущерб.

– Смотри, – Потёмкин припарковал стаканы на столике у дивана, усадил меня на диван, устроился рядом, поднял журнал, открыл центральный разворот. – Что ты тут видишь?