Ульяна Берёзкина – Любовь и кузнечики (страница 4)

Голова закружилась как-то особенно заметно, я как мог отпихнул от себя нетбук и попросил маму выйти.

– Дай мне хотя бы одеться!

– То есть восемьдесят два балла тебя не волнуют? Ты собрался как ни в чём не бывало вставать, одеваться и делать вид, что ничего не происходит?

Я хотел сказать что-то вроде – нет, блин, теперь я останусь в постели и помру от горя, потому что люди с такими баллами в принципе не жильцы. Но промолчал. Вокруг всё плыло, меня мутило, и эта женщина, которая, как оказалось, меня даже не рожала, не вызывала желания вступать с ней в диалог.

– Хорошо, отец уже уехал и пока не знает о твоих результатах!

Что отец уехал, было понятно и так. При нём мама немного прикручивала громкость.

– Я тебя жду внизу, – сказала мама. – Обсудим сложившуюся ситуацию.

Восемьдесят два – никакая не трагедия, возможно, даже хватит на бюджет одного из местных эконом-факультетов, но... В зеркало в ванной я уставился, чтобы лишний раз убедиться – я ни на кого не похож, я живу с посторонними, по сути, людьми. Но убедился только, что выгляжу хреново, так в самом деле выглядят после болезни или с похмелья. Странно, что мама этого не заметила. Подумав «мама», я принялся заменять в уме это слово на конструкцию «несчастная женщина, которой судьба подсунула меня». На это ушло много сил.

Когда я спустился, мама уже влезла в парадное платье, очевидно, намереваясь сразу после завтрака уехать куда она там собиралась. Ольга Ивановна накрыла на стол и спряталась в кухне. Наверняка у них тут тоже успел произойти какой-то конфликт.

– Дмитрий, – начала мама. – Ты нас подводишь.

И понеслось обычное: ты единственный, должен быть лучше всех и тому подобное. Я же думал – а единственный ли я? Может, у моей биологической матери нас вагон с прицепом. Одного перепутали – даже не обратила внимания. В финале мама приплела детей, которым ничего с детства не даётся, и они вынуждены пробиваться, а у меня всё есть и требуется от меня ничтожная малость – соответствовать высоким ожиданиям семьи. Я понял – её встреча сегодня наверняка связана с благотворительностью. Они с подругами будут организовывать помощь детям, которым ничего не дано. Вот она и входит в тему. А заодно, должно быть, сейчас представляет своего перепутанного мальчика. И думает – а ну как у него по профильной математике сотня? Если, конечно, он этот профиль писал...

Машина, в которой мама уехала благотворить, покинула участок, я отодвинул от себя нетронутый завтрак и пошёл к отцу в кабинет. Если я не увижу, с кем меня поменяли местами, чокнусь!

К пятиэтажке из некогда жёлтого кирпича, теперь уже сероватого от времени, я добрался в четыре часа дня. В подъезд вошёл, сжимая в кулаке листок с адресом.

Листок мне был не нужен, я помнил адрес наизусть. Так увлёкся заучиванием и повторением названия улицы и двух чисел – номера дома и квартиры, что вытеснил из сознания более важный вопрос – ну вот припрусь я туда и… что? Так как это «что» я не продумал, то просто припёрся. Открыл дверь в подъезд, мельком порадовавшись, что домофон сломан и проникновению ничто не мешает. В подъезде пахло выпечкой и кошками. Мне надо было то ли на четвертый этаж, то ли на пятый. Я прибавил шагу и взлетел по лестнице с такой скоростью, что запыхался, и сразу нажал на кнопку звонка. Не думая, не прогнозируя, понятия не имея, что сейчас скажу. Хотя был шанс, что мне не откроют.

Мне открыли. Худой невысокий парень в очках, растянутой зелёной футболке с надписью «Сибирский международный марафон» и чёрных спортивных штанах, уже ему коротких. То, что это и есть Алексей, я понял мгновенно. Он бы отлично вмонтировался в снимок на стене моей комнаты. У него были русые волосы и серые глаза. И я мог поклясться, что он чем-то неуловимо похож на обоих моих родителей. Смесь мамы и папы. ДНК-тест не нужен.

Дверь он открыл сначала не полностью, в проёме я увидел облезлую цепочку. До этого замки с цепочками попадались мне только на экране телевизора. Некая старушка открывает таким образом дверь, а преступник говорит ей – я из энергосбыта или из горгаза. Старушка верит, и всё. Детективная линия. Труп или грабёж, в зависимости от фантазии сценаристов.

– Снимаю показания счётчиков, – сказал я раньше, чем додумал о судьбе старушки. Стащил рюкзак и извлёк оттуда блокнот. К счастью, он всегда со мной. – Потёмкины, верно?

– Обычно ходят тётки, – хмыкнул Алексей, однако тут же потянув цепочку и освобождая мне проход в квартиру.

– Тётки и ходят, – соврал я, как мне показалось, бодро и достоверно, – моя личная тётка сейчас в соседнем подъезде. А я помогаю. У неё колено разболелось, а у вас дом без лифтов.

Я замолчал. Алексей замер напротив, и мы уставились друг другу в глаза. Пауза затянулась. Это было странно, и я поспешно опустил взгляд – на линолеум и носки Потёмкина. Серые, без дырок и особых примет.

– Так тебе какой счётчик нужен? – наконец спросил он. – Газ, свет, вода?

Электросчётчики обычно находились в прихожей, а мне вдруг очень захотелось пройти подальше на территорию. И я ответил:

– Газ.

Внутри всё подпрыгнуло и опустилось. Я снова ощутил иллюзию полёта в пропасть и изо всех сил попытался удержать сознание. Только бы не хлопнуться тут в обморок. Только бы меня не затошнило или организм не выкинул ещё какой-нибудь фокус. Попытавшись уговорить себя не подводить себя же, я прошёл за Потёмкиным на кухню.

Обстановочка тут тоже была вполне киношная, из прошлого века – с круглым столом, накрытым цветастой клеенкой, короткой ажурной занавесочкой на окне, разномастными кухонными шкафчиками, буфетом с посудой в углу и собственно газовой плитой. Такую плиту и счётчик газа я также видел впервые в жизни. У всех моих знакомых плиты были электрические.

– Ну ты записывать будешь или как?

Я вёл себя как идиот. Зашёл, встал и завис. Увидел плиту, забыл про счётчик, сконцентрировался на столе, где наблюдалась тарелка с печеньем под прозрачной салфеточкой и банка варенья. Наверное, Лёха собирался трескать эти печенюшки, а тут появился я…

– Буду.

Отметив на чистом листе номер квартиры, я всё-таки записал показания и протянул блокнот Потёмкину.

– Распишитесь.

И тут меня всё-таки развезло. Кухонные тумбочки, печенье, цветочки на окнах, цветочки на обоях, магнитики на холодильнике, узор линолеума – всё смешалось в чудовищный винегрет со страшной его сутью – вот тут я по идее должен был сейчас жить. Я не понимал, хорошо бы это было или плохо, я просто запутался, вдруг почувствовав себя уже не Дмитрием, но, конечно, и не Алексеем, потому что его совсем не знал. Словно меня вообще не было. Я существовал в абстрактном информационном пространстве с правом вселения в любую голову. Захочу – стану сейчас мелким тощим очкариком. Надо только захотеть. Придётся осваиваться в новом теле, придётся всё начать заново, но возможность эта существует.

Пока резко закружившаяся голова генерировала бред, пальцы разжались и блокнот упал на пол.

Следующее, что я запомнил – как сижу на полу рядом с блокнотом, а Потёмкин суёт мне в лицо чашку с водой, спрашивает, не наркоман ли я, и требует, чтобы я позвонил своей тётушке в соседний подъезд. На этом эффект карусели прекратился. Я отмахнулся от помощи, сообщил, что всё отлично и показания счётчика будут переданы куда надо. И вывалился на лестничную площадку. В ушах звенело, я вспотел, но на ногах держался уже твёрдо. Надо было сматываться как можно скорее. Вдруг этот Алексей додумается позвонить в домоуправление, выяснить, что нет никаких проверок, и вызвать, например, полицию. Хотя такое поведение подошло бы скорее подозрительным пенсионеркам, чем выпускникам школы, в тот момент подобное развитие событий показалось мне вероятным. Я бросился вниз по лестнице, на площадке второго этажа со всей дури врезавшись в нечто некрупное и в состоянии аффекта плохо различимое. Препятствие что-то выронило и чертыхнулось. По ступенькам рассыпались листки с формулами. Это тоже было странно. Человека, в которого врезался, я не разглядел, зато четко увидел синусы и косинусы. Интеграл, интервал…

– Мог бы извиниться, – сказало препятствие.

Девчонка. Метр шестьдесят, короткая почти пацанская стрижка, жёлтая футболка с принтом омской птицы, джинсовые шорты, кеды. Скорее всего, ещё один будущий экономист, которыми и так перенаселена планета.

– Обойдёшься, – ответил я. – Смотреть надо, куда прёшь.

Я никогда бы так не поступил. Не начал хамить незнакомой девчонке, которую сам же и сшиб! Но это я. А я, как выяснилось, даже собой эти восемнадцать лет не был. Я наступил на один из листков и побежал вниз. Открытая дверь, улица, летнее солнце… Свалившись на сиденье в маршрутке, прижался лбом к стеклу и закрыл глаза. Ну вот, теперь я знаю своего коллегу по несчастью. Когда-то некая дура из роддома перепутала бирки на свёртках с нами. Или как это могло ещё случиться?

Теперь я владел полной информацией, но не знал, что с ней делать. Может, просто подождать и всё утрясётся? Всё решат взрослые, ведь они столько об этом спорили. Может, папа прав и надо делать вид, что ничего не произошло? Но ведь это нечестно! И я тоже уже взрослый, совершеннолетний, имею право на мнение и поступки. Знаю, что Потёмкины живут вдвоём – мать и сын. Значит, отец их или бросил, или умер, это мои не обсуждали, и я был не в курсе. А очкарик в футболке с марафоном и не подозревает, что на самом-то деле его отец – классный дядька Михаил Николаевич Кузнецов. По ошибке он достался мне. Я отобрал его много лет назад, но был в том не виновен. Сейчас я отбираю у Лёхи правду, и это уже целиком и полностью моя вина. Разве я не считаю, что любой человек имеет право на знание? Да я обязан ему помочь! Пусть мне самому это неизвестно чем аукнется. Смогу ли я жить дальше, ничего не предприняв? Чувствовать, что постоянно вру себе? Вряд ли.