Ульяна Берёзкина – Любовь и кузнечики (страница 3)

Шагнув ещё раз назад, я сполз на пол, опираясь спиной о кровать. Не складывалось. Какой же я хороший, если мама от меня перманентно не в восторге. И в аттестате у меня будет пара четвёрок. И родителям я вру. Любимому папе не менее успешно, чем напрягающей маме… Но всё-таки не слишком ли я неплох для плохиша? Чтобы создать разительный контраст, пропасть между нами следовало бы делать поглубже.

Бред, бред лез в голову. Я взял бутылку с водой и сделал несколько глотков. И всё пытался вспомнить – я же ходил мимо, когда мама смотрела эти мыльные сопли, я слышал, что там происходит, а порой и натыкался взглядом на экран. Что там творилось в момент открытия правды? Что почувствовали субъекты? Словно то, что показывали по телику, сейчас стало бы для меня образцом поведения и реакций. Но ничего, кроме какой-то девчачьей истерики, я не припомнил. Истерика мне не подходила.

Важный разговор на плёнке кончился, и я включил его сначала. Итак, с момента чудесного открытия, что я не могу быть их биологическим сыном, родители начали раскапывать правду. Настояла на этом мама. Отец не хотел ничего предпринимать, но прогнулся. Сперва речь шла о том, чтобы узнать, что произошло с их кровным ребёнком. Это отец выяснил. Алексей Потёмкин жив-здоров и сейчас точно так же, как и я, оканчивает школу. Но теперь маме этого стало мало. Она жаждала «хоть посмотреть» на кровиночку, чтобы убедиться, что мальчик живёт хорошо. Папа считал это излишним и беспокоился, что на этом мама не остановится, всё откроется и нашей семье придёт конец, потому что я с этой новостью жить не смогу.

Папа переоценивал тонкость моей душевной организации. Я переслушивал запись спора раз за разом, но был всё ещё жив. Даже в обморок не свалился. Впрочем, голова всё-таки закружилась. Наверное, среднестатистический мозг не рассчитан на такие откровения.

Подсунув рюкзак под голову, я лёг на спину и уставился в потолок. «Да, я узнал адрес, но ты туда не пойдёшь», – говорил отец матери.

Если бы у меня сейчас отобрали диктофон, ничего бы уже не изменилось. Все слова и интонации сохранились в моей голове. Надежно, не исключено, что на годы.

Я закрыл глаза. Теперь в сознании один за другим принялись всплывать факты, подтверждающие мою непринадлежность к семье. Папа, обожающий читать книги, сам довольно хреново связывал слова в тексты. Речи для публичных выступлений и презентаций для заказчиков сочиняли для него специально нанятые люди, а последние пару лет – я. Мама была не то что не писателем, а даже не читателем. Получив в своё время специальность товароведа, вышла замуж и предпочла не работать. Откуда в семье технарей завёлся ярко выраженный гуманитарий? Данька со своим даром срифмовать всё что угодно рос в семье финансиста – папиного делового партнёра, но от его папаши всегда крепко разило нерастраченной юношеской романтикой. Он мог трепаться стихами собственного сочинения и уложить объемный смысл в несколько строк. Они с Данькой даже переписывались в мессенджерах стишками, и иногда Данька меня тоже втягивал в такую переписку. А мой отец был обычным бизнесменом с дипломом инженера-строителя. Сочинительство считал делом ненадёжным, мол, хорошая книга или статья в газете – это прекрасно, но когда я в сопливом детстве ляпнул, что хочу быть журналистом, папа высказался однозначно – нет и нет! Пусть тексты пишет кто-то другой, а его сын должен быть крепче привязан к действительности. Экономика – тот выбор, который ещё никого и никогда не подвёл. Поэтому, когда я записывался в школу журналистики, от папы это скрыл. И несколько статей, попавших благодаря помощи нашего руководителя в газеты, были напечатаны под вымышленной фамилией. Хотя с моей собственной, заурядной, я мог бы не маскироваться… Отец до сих пор считал, что в это время я либо гуляю с Берёзкиным или Леркой, либо хожу на дополнительные тренировки в бассейн, на волейбол, посещаю математический факультатив. Осознав, что, скорее всего, папа прав и сочинительство стоит оставить как хобби, не превращая в профессию, я выбрал медицину. Но тут уже на дыбы встала мама – её единственный мальчик не может всю жизнь провозиться в крови и прочих биологических жидкостях, это отвратительно, неромантично и ничего, кроме проблем, не принесёт. Даже нормального дохода. Штормило родительницу так долго и мощно, что я понял – ничего не остаётся, помимо экономики. Мечты мечтами, а я ж мужик, потерплю цифры вместо букв и людей. Если разобраться, мама всё детство учила меня именно терпеть.

В груди всё сжалось и начало жечь, словно в комнате стало меньше воздуха. Я резко сел и попытался вдохнуть. Получилось не очень. Я отбросил наушники и ломанулся к окну – открыть и подышать. В окно ворвалась смесь цветочных запахов, нынче вязкая и тошнотворная. С запахами ворвался и звук. Соседка на ночь глядя крутила Джо Дассена. Salut, c’est encore moi! Salut, comment tu vas? Она часто это слушала, чередуя со своим не менее любимым Челентано. Слышимость при открытых окнах отличная…

Прозвучало будто специально для меня – мол, салют, Дмитрий Михайлович, а ничего, что в реальной, никем не исправленной и не переписанной жизни тебя бы сейчас вообще звали Алексеем? И жил бы ты не около вот этих многочисленных цветов, а…

Я побежал в ванную. Адрес второй семьи папа маме не сообщил, но у него он был. Наверняка записан в ноуте. Отец всё всегда записывал. Даже то, что не мог забыть. Так надёжней.

Тошнота была неправильной. Уж точно никого из маминых сериалов не рвало, когда они понимали, что папа им не отец, мама – не мать, а их самих только чудом не зовут Алёша Потёмкин. Ну разве что после новостей они употребляли бутылку вискарика в одно лицо. Но я-то алкоголь не пил. Видимо, поэтому и сдержался. Продышался, умылся ледяной водой и подумал: отец уникальный человек. Знать такое и не захотеть узнать ещё больше или что-то изменить? Неужели его настолько устраивает собственная жизнь? Нет, я так не смогу. Я должен получить весь объём информации. Полную картину! Пока не увижу этого Лёху Потёмкина, не успокоюсь.

В спальне родителей горел свет. Наверное, им тоже теперь плохо спится. Маме – однозначно.

И я принял решение – всё разведаю. Составлю своё мнение. А чтобы это сделать, нужно всего-то не свихнуться прямо сейчас. Поэтому лягу в кровать. До завтра ноут отца у меня в руках оказаться никак не может. Значит, ночь надо побыстрее промотать. А с утра… Все уедут – отец на работу, мама на свою важную встречу, а в вопросах безопасности домашнего компьютера папа беспечен. Мы с мамой туда никогда не суёмся, и либо у него там вообще нет пароля, либо этот пароль – Лариса или Лара, в крайнем случае – мамин или мой день рождения. Там всё очень просто. Спасибо тебе, мироздание, мой папа хоть и не мой, но отличный мужик. Интересно, а как там с кровным?

Уснуть, конечно, удалось не сразу. После глобальных отличий мозг в автоматическом режиме принялся обрабатывать мелкие. И выходило – я никак не мог родиться именно у этих людей. Уже отключаясь, понял: мама, кроме всего прочего, чувствует облегчение. Сын – не её педагогический провал, я – то, что называется «гены пальцем не раздавишь». Странно, но я сам облегчения не чувствовал. Словно падал, падал куда-то и пока не знал, за что уцепиться…

Дмитрий

Я открыл глаза. Потолок над кроватью покачнулся. Сердце забилось и переместилось из грудной клетки куда-то в горло. В целом я чувствовал себя так, словно сегодня не девятнадцатое июня, а снова март и я проснулся в той самой заграничной больнице, где оказался после неудачного прыжка в воду. Голова кружилась, во рту было сухо, и, казалось, попытайся я сейчас подняться, это не получится. Напомнив себе, что нынче у меня нет ушиба мозга и прочих внутренних повреждений, а всего лишь информация, что я – не я, а вот эти все спецэффекты – от нервов, я сел, стащил с себя мокрую от пота футболку и хотел бросить её на пол, но тут дверь в комнату открылась. Мама всегда входила без стука, а когда я несколько лет назад купил в городских хозтоварах шпингалет и прикрутил снизу на дверное полотно, надеясь, что она его не заметит, а я буду хоть иногда иметь возможность изолироваться, она этот шпингалет не просто мгновенно вычислила, а устроила мне грандиозный скандал и поменяла дверь целиком. Видите ли, я варварски её испортил. И вообще, какие тайны могут быть у сына от матери?!

Сейчас она в секунду оказалась у кровати и ткнула мне в лицо открытый нетбук.

– Это что такое?!

Рассмотреть, что она там мне демонстрирует, я даже не успел. Потрясая нетбуком, она принялась орать, что я дебил, безответственный и неисправимый.

Я начал догадываться – вчера днём были известны результаты только базовой математики, за которую выставляли не баллы, а просто оценки, и которую на пятёрку написать было несложно. А вечером, наверное, в интернете появились результаты профильной. Я вчера был слишком занят прослушиванием записи на диктофоне, чтобы обновлять страничку в личном кабинете и мониторить свои баллы, а мама допоздна решала вопрос с сегодняшним своим образом. Но вот сегодня всё выяснила.

– Я говорила, что нужен репетитор. Ты упёрся, как баран! – завопила она, снова тыча мне нетбуком чуть ли не в нос. Я даже флешбэк словил – мне семь, и она точно так же трясёт моей тетрадью с недостаточно идеальными буквами.