Ульяна Берёзкина – Любовь и кузнечики (страница 1)
Ульяна Берёзкина
Любовь и кузнечики
Любовь и кузнечики
Дмитрий
– Бред какой-то, – постановил Данька, нажимая «стоп» на ноуте. – А ведь пару лет назад поражали в самое сердце! Надо же так быстро исписаться. Или они настолько зазнались, что стало наплевать на своих почти преданных почти фанатов?
Перекатившись по полу поближе, Данька заехал мне локтем под рёбра, попав прямо в шрам. Я поморщился, подтащил ноут и ткнул мышкой в боковую колонку сайта – чтобы текст песни открылся полностью. Действительно, бред. В самом некачественном его варианте.
В комнате пахло цветами и мандаринами. Запах цветов в приоткрытое окно вносил ветер. Мама всегда была помешана на флоре, и с мая по октябрь сад непрерывно цвёл и благоухал. Мандарины, принесённые с собой, чистил и поедал Данька. Это его успокаивало. Хотя вроде бы успокаиваться Берёзкину было уже незачем – свою партию ЕГЭ он сдал, это мне завтра предстояла ещё биология, а после выпускного – письменный ин. яз в резервный день, потому что в основной период этот иностранный с биологией совпадал.
– Может, у автора текстов что-то случилось, – предположил я, потому что Данька явно ждал и моей реакции на деградацию его некогда любимой группы. – Девушка бросила, любимая собачка тяжело больна. Это фатально повлияло на его эмоциональное состояние. Вот песни и изменились. Прости ему это.
Отобрав у Даньки очищенный мандарин, я сунул его в рот и поднялся, чтобы залечь с телефоном на кровать. Лерка строчила что-то в инсте, и надо было ответить, иначе окончательно обидится на невнимание.
Я снова подумал о запахах… Если бы у меня была аллергия на цветы или мандарины, в нынешней атмосфере я уже мог бы умереть. Не то чтобы мне этого очень хотелось или, наоборот, я боялся всё-таки скончаться в таком неподобающем для смерти возрасте, но мысли о финале жизни в последнее время всплывали по разным поводам. Как несовершенен, оказывается, человеческий организм и как несложно угробить его насовсем…
– Печалит другое, – Берёзкин порылся в пакете с очистками и, убедившись, что мандарин был последним, некультурно облизал пальцы. – Мимо комнаты то и дело шастает Лариса Викторовна. И я не могу просто врубить то, что хочется, погромче и при этом её не шокировать.
И Данька, выбрав невинную инструменталку, принялся рассуждать о родительском лицемерии. Мол, наши матери в своё время наверняка бодро бухали в кустах под какой-нибудь «Сектор газа», а теперь теряют сознание от слова «жопа». Представить свою маму бухающей в кустах, пусть и в её семнадцать-восемнадцать лет, я не мог, поэтому подумал о матери Данькиной. Да, это вариант. Хотя именно сейчас мне было плевать на фантазии о делах давно минувших дней.
Что-то происходило в реальности. Не в прошлом, не в перспективе, а прямо сейчас. Нечто странное висело в воздухе, концентрируясь с каждым днём, становясь всё крепче, как ароматы садовых цветов в штиль. Я не мог понять, что это, но чувствовал – это нечто глобальнее, чем мама с папой поругались или у отца серьезные проблемы на работе. На моей памяти родители много раз ругались, порой дело чуть не доходило до развода, а уж форс-мажоры в папиной компании следовали один за другим. Но никогда, ни разу дома не было подобной атмосферы. Сначала я просто ощутил – что-то не так, но ощущение было неясным, мне не за что было ухватиться, чтобы перевести чувства в мысли, придать туману очертания. Потом кое-что сформулировалось. То, что сейчас творилось с родителями, было тайной от меня. И вот это – впервые. Проблемы компании папа не стеснялся обсуждать за ужином, хотя мама умоляла его так не делать. В семейных ссорах тоже прослеживался алгоритм – у мамы начинались головные боли, и она, демонстративно посылая меня в аптеку за анальгетиками, которые и так были в домашней аптечке в ассортименте, непременно задвигала нечто пафосное вроде: все мужики бездушные животные, а ты уж, Дмитрий, стань исключением. Отец начинал трепаться со мной обо всём подряд, находил неожиданные забавные темы и никогда не опускался до «бабы – зло» и уж тем более не жаловался на маму. С мамой он в эти периоды не разговаривал, очевидно, опасаясь сморозить лишнее. И – либо дольше задерживался на работе, либо вообще ночевал в городской квартире. Сейчас всё было не так. Они разговаривали, иногда спорили – достаточно громко, чтобы я отследил факт спора, но недостаточно, чтобы через плотно закрытые двери их спальни или отцовского кабинета можно было разобрать слова. А если я появлялся на горизонте, замолкали и бросали на меня загадочные взгляды. Поведение мамы ещё как-то можно было списать на весеннее происшествие. Окажись я в туристической поездке с собственным ребёнком, который вдруг полезет куда не надо и чуть не отправится там на тот свет, я бы, наверное, тоже не сразу пришёл в себя. Поэтому то, что мама смотрит теперь на меня с тревогой, я ещё мог обосновать. Да, я уже в порядке, но тут эта череда экзаменов и вдруг что-то пойдёт не так, а ей с этим «не так» придётся разбираться… Но аналогично объяснить поведение отца невозможно. В вопросах здоровья, как своего, так и окружающих, папа был удивительно безмятежным существом. Чтобы он начал волноваться, надо принести справку, что ты неизлечим и остались считанные дни. Всё прочее не считалось, тем более какие-то там подозрения и предчувствия. Но и отец теперь поглядывал на меня странно, а порой казалось, что он вот-вот что-то скажет, но этого не происходило. Он словно собирался с духом, а потом менял планы и выбирал заезженные нейтральные темы. Что это могло быть?
Обычный вечер, у меня дома приятель и мы должны расслабляться и думать о своём – о выпускном, о поступлении, о предстоящем лете. А я всё пытался понять – ну что же такое, почему мир вокруг меня неуловимо и необъяснимо меняется?
– Кузнецов, признайся, зачем ты столько экзаменов нахватал? – сменил тему Данька. Болтать о музыке ему надоело. – Думаешь, провалишься на эконом и радостно подашься в другое место? А куда, если не секрет? И на хрена тебе биология?
Я пожал плечами, набирая Лерке сообщение: сегодня вечером встретиться не получится, я вообще-то готовлюсь. К тому же ответа у меня и не было. Не скажешь же – я сдаю кое-какие предметы потому, что они пригодились бы мне в поступлении туда, куда я всё равно поступать не буду. Даю себе несуществующий шанс.
– Или дело не в институте? – выдвинул Данька новую версию. – Ты просто снова в ко́му захотел? Грохнуться на экзамене без чувств, увидеть свет в конце туннеля и 5D картинки? Так понравилось, что хочешь повторить? А мне так и не рассказал, чего там демонстрируют.
Я мог бы насочинять с три короба и изобразить всем желающим любое предсмертное переживание, мне бы поверили. Но как только слышал подобные вопросы, у меня портилось настроение и врать не хотелось.
– Нет там никаких картинок, придурок.
Швырнув в Даньку подушку с кровати, я почувствовал, насколько устал. И от подготовки к экзаменам, и ещё больше – от того неведомого, что не обозначалось, но определённо происходило сейчас в нашей семье.
– Нет никаких картинок! – повторил я. – И света в конце туннеля и самого туннеля! Ничего нет! Просто отключаешься и включаешься через неделю. Если повезёт. А ты проваливай домой, пока я окончательно не переутомился и правда не сыграл завтра биологичке под ноги.
– Ты прав, – Данька сунул пакет очисток в рюкзак, а для меня вытащил оттуда шоколадку. – Контрабанда, хорошо твоя маман пока не освоила полноценный шмон на входе. Всё, отчаливаю.
Ночью погода изменилась. Дуло-дуло из окна, и вдруг словно кто-то поставил ветер на паузу. Стало душно, я проснулся и захотел пить. Бутылка с водой в рюкзаке у кровати оказалась тёплой, и пришлось спуститься на кухню. Увидев время на телефоне, понял – спал недолго. В доме было темно, но в кабинете отца на первом этаже ещё горел свет, полоска этого света виднелась на полу.
Я наполнил стакан, набросал в воду кубиков льда из морозилки и снова услышал то, что меня так тревожило – мама с папой спорили. Тихо, чтобы меня не обнаружили, я подошёл к кабинету. Но в эту же секунду мама распахнула дверь. Мы столкнулись с ней, холодная вода выплеснулась мне на футболку, но мама даже не обратила на это внимания и понеслась в спальню, словно меня и не заметила. Я пошёл к себе. Нет, это было невыносимо. Я не знал чего-то важного, и так продолжаться не могло!
Дмитрий
– Наконец-то ты снова стал человеком, – Лерка положила голову мне на плечо. Для неё этот поход в кино был признаком возвращения ко мне человеческого облика, окончательно утраченного в период экзаменов. Конечно, она скучала. Сначала я уехал чёрт знает куда и вернулся чуть живым, потом, оклемавшись, сразу принялся круглосуточно заниматься. В свиданиях получилась внушительная пауза, а девушки такого не любят. Наверное, Лерка меня бросила бы и переметнулась к Берёзкину. Потому что, в принципе, ей всё равно с кем встречаться, лишь бы мальчик был симпатичный, а у его папы – успешный бизнес. Она этого и не скрывала. Но с Данькой пришлось бы начать с начала, потратить время и приложить усилия. Проще подождать, когда я пойму, как был неправ, обнимаясь исключительно с учебниками, а Данькой заняться чуть позже – когда они оба окажутся в столице. Если, конечно, Лерочка не склеит сразу кого-то достойнее.