Улья Нова – Чувство моря (страница 15)
Послания складывались у него в течение всего дня, по крупицам, среди беготни, криков и перебранок. Он носил их в себе, будто полупрозрачных мерцающих мальков, выловленных на мелководье. А потом, улучив удобный момент, вылавливал и записывал. С каждым таким посланием страх моря чуть-чуть покидал его. Или трепещущий простор вод, учуяв его слова, все же чуть уступал, неохотно подчиняясь его воле.
Несколько месяцев спустя он начал иногда забывать, а потом умышленно оставлял коричневую тетрадку на берегу, чтобы ее не выкрали, чтобы случайно не прочитали его послания. За всю свою жизнь в городке он старательно перепрятывал тетрадку несколько раз, пока не забыл, где она. Возможно, его послания, однажды пойманные и сохраненные на страницах, просто исчезли, когда необходимость в них пропала. С тех пор по ночам, растянувшись на койке каюты, стараясь не прислушиваться к храпу, вздохам и покрикиванию команды во сне, он внимательно и тревожно вглядывался перед собой в колышущуюся темень. Ощущал море каждой клеточкой тела, предчувствовал крепнущий, звереющий шторм и шепотом наговаривал новые послания на невидимые магнитофонные ленты, целые бобины которых хранились с тех пор в его памяти многие годы: «Уважаемый господин чудотворец, здравствуйте! Докладываю: я – в полном порядке».
Однажды, когда он нашептывал одно из своих посланий на самой середине моря, еще совсем чужая, еще незнакомая Лида до позднего вечера задержалась в лицее. Ученики и учителя разошлись по домам, уборщицы ушли, ночной сторож должен был объявиться к полуночи. Она оказалась совсем одна в просторном здании с гулким эхом и высоченными потолками. И вдруг почувствовала себя неуязвимой в этом темном особняке бывшего госпиталя, похожем на крепость из массивных серых камней.
После университета Лида несколько лет преподавала в лицее ботанику и дважды в неделю по вечерам читала лекции для цветоводов. В тот вечер, за час до начала лекции, рассеянно прислушиваясь к телефону, укутавшись в растянутую шаль, еще не его Лида, еще чужая рыжеволосая девушка задремала на проходной, за столом ночного сторожа при свете тусклой настольной лампы, освещавшей синий сумрак вестибюля. Окутанная запахами мела и пыли. Окруженная дребезжащей тишью безлюдных коридоров, затаенной немотой запертых до утра классов. Она дремала, ощущая кожей вытесанные из прибрежной скалы камни стен, приглушающие звуки, притупляющие тревоги. Вполне возможно, эти серые камни и в самом деле могли обращать время и тревоги вспять, лишая их сил. Прочувствовав насупленную мощь этого здания, она впервые в тот вечер неожиданно забылась, отвлеклась, все отпустила. И душа ее на несколько минут обрела легкость перышка.
За полгода до этого Лидин отец ковылял из забегаловки, куда он ежедневно относил пенсию и все, что удавалось одолжить у соседей. Он возвращался около полуночи, хватаясь огромной бурой ручищей за деревья, заборы и фонари, чтобы удержаться на ногах и все же добрести до дома. Вполне возможно, он шатко ступал по набережной реки, пьяный, затуманенный, уверенный в том, что бредет по палубе корабля, угодившего в шторм. Он хмуро и неохотно объяснял это тоской по морю, от которого его беспощадно отлучили, как отработанную, поломанную, никому не нужную рухлядь. Он часто жаловался соседям, прохожим, булочнику, всем подряд, что его, еще молодого, полного сил, жестоко высадили с корабля. Сбросили, будто мешок, набитый тряпьем. Пихнули в кулак свернутый стольник и выпроводили на берег – стариться, рассыпаться, медленно гнить в маленьком безлюдном городишке, где ему тесно, где ему некуда пойти и не с кем поговорить по душам. Вскоре за пьянство его уволили со склада, который он сторожил всего несколько месяцев. Так и не сумев найти новую работу, пристыженный и озлобленный, он целыми днями маялся по дому, срывая зло на дочерях. Иногда всхлипывал и даже плакал, утверждая, что все еще чувствует под ногами море, его нежные переливы, его зыбкую дрожь.
От знакомых и соседей впоследствии скрыли, что в ту ночь по пути домой отец уснул на чугунной скамейке набережной, сжавшись, как бездомный пес под вихрями снежинок. Через три дня он умер в больнице от воспаления легких, оставив жене и дочерям в наследство свои многочисленные долги и несколько залатанных на локтях тельняшек, не годившихся даже на половые тряпки. Огромный по тем временам долг каменной глыбой взгромоздился на хребты его женщин, отчего совсем скоро каждая из них стала ссутуленной и печальной. От навалившейся тяжести отцовского долга Лида в ту осень перестала петь. Она почти забросила вышивание. Она стала одеваться в серое, будто превратилась в тень своих неожиданных и непосильных бед. Этот камень-долг давил, даже когда она спала, нагоняя в ее сны промозглый речной туман. Всю ту осень Лида постоянно мерзла, начисто растеряла мягкие ямочки на щеках и золотые искорки-рыбки, мерцавшие в ее глазах с самого детства.
Дождавшись сумерек, они с матерью каждую среду бегали в ближайший ломбард. Стараясь незаметно проскользнуть по темным улочкам, торопливо носили туда ковры, настольные лампы, выходные платья недолгой счастливой молодости матери, а еще – мореходные книги отца, фарфоровую супницу из Германии, несколько пивных кружек. Потом они отнесли в ломбард мельхиоровые вилки и ножи, которые когда-то лязгали за свадебным столом, а после всего несколько раз извлекались из буфета на Рождество. Они отнесли в ломбард отцовские кители, наручные часы, запонки, компасы, астролябию и зажимы для галстуков. Иногда Лида ездила в ломбард на соседском велосипеде, который скрипел на всю округу, неистово тарахтя по брусчатке. Иногда Лиде начинало казаться, что на самом деле они предательски носят в ломбард кусочки прошлого, отламывая, отщипывая и безжалостно откалывая от него то тут, то там, не оставляя ничего на память, растрачивая все, что у них только и было в жизни. Возможно, именно поэтому от самой Лиды той осенью осталась только настороженность. Бескрайняя стыдливая тяжесть. И неловкость человека, скованного тесным и неновым костюмом учительницы ботаники, вынужденной брать по пять, а то и по восемь лишних уроков в неделю.
В тот вечер в пустынном лицее она впервые после смерти отца наконец забылась, рассеялась, задремала как прежде: без тяжести, без отчаяния. Только тишина дребезжала повсюду, только застоявшаяся каменная прохлада стен холодила и нагоняла прозрачные невесомые видения, только серо-зеленый сквозняк вился в пустых коридорах. Умиротворенная, доверившаяся позднему вечеру, она на несколько минут растеряла себя в вязкой, теплой топи сна. А потом кто-то погладил ее по ладони. Совсем легонько потянул за рукав накинутой на плечи шали. Очнувшись, задохнувшись от неожиданности, еще совсем чужая Лида ожидала увидеть в вестибюле робкого цветовода, решившего заглянуть пораньше, как всегда притащив луковицы гиацинтов или усы клубники ей в подарок. Она ожидала увидеть Пашку-отличника, посещавшего лекции со своей маленькой сгорбленной бабушкой, озадаченной тем, как лучше хранить луковицы тюльпанов и стоит ли выкапывать георгины под зиму. Но вместо них в вестибюле оказался незнакомый старик. Он был в мятом и выцветшем дождевике до пят. Седой, с бородой и длинными перепутанными волосами, он стоял между столом ночного сторожа и входной дверью, запертой изнутри на тугую ржавую щеколду. Незнакомый старик, неизвестно как оказавшийся здесь, нерешительно переминался с ноги на ногу и нежно разглядывал Лидино лицо, как если бы она была только-только проснувшейся пятилетней девочкой. Он ничего не говорил, ни о чем не спрашивал, даже не улыбался. И смотрел на нее – ласково, жалостливо. «Странный и непростой», – вот и все, что Лида отважилась подумать. А потом ее насквозь обожгло незнакомое немое волнение, от которого она растерялась, почти растворилась, не умея найти слов, не в силах собой управлять. Она замерла и тоже смотрела на него – покорно, доверчиво, – как будто и вправду ненадолго стала угловатой и пугливой пятилетней пигалицей с веснушками и скрипучими капроновыми бантами на тоненьких рыжеватых косичках.
Через неделю после этого случая по городку метался беспокойный мартовский ветрище. Спеша на большой пятничный рынок, прорываясь бочком, чтобы ветер не хлестал по лицу, Лида заметила посреди площади, на брусчатке, пеструю трубочку, похожую на самокрутку. Почему-то остановилась. Оглядевшись по сторонам, подобрала юбку, опустилась на корточки. Пестрая трубочка оказалась скрученной из четырех смятых купюр. Кто-то скрутил их туго-натуго и перетянул черной резинкой. Через некоторое время еще незнакомая, еще не его Лида металась по площади и окрестным улочкам, выспрашивая прохожих, не потерял ли кто-нибудь «вот это». И распахивала ладонь, на которой лежали растрепанные, чуть подмокшие деньги. Старики внимательно заглядывали ей в глаза. Разрумяненные на ветру тетушки с добродушной лукавинкой улыбались и качали головами.
На следующий день они с матерью долго препирались, но потом все-таки успели перед самым закрытием выкупить из ломбарда отцовский китель и запонки с ониксом – так от него осталось хоть что-то на память. Потом они раздали половину своего непосильного долга. Найденных денег как раз хватило. И тогда мягкие ямочки снова возникли, прорисовались на Лидиных щеках. Две пугливые золотые рыбки снова стали иногда вспыхивать и мерцать в ее глазах, когда она пела и засматривалась в окно. Лида всю жизнь непоколебимо верила в тайную связь между странным и непростым стариком, явившимся ей вечером в полутемном лицее и найденной через несколько дней трубочкой из мятых купюр, которые избавили их от отцовского долга. Она была убеждена, что эти события связаны. Она знала, что это именно так, а не иначе.