Улья Нова – Чувство моря (страница 14)

Шло время, большая страна распалась, власть сменилась, молиться снова разрешили. Было получено долгожданное предписание столичных чиновников, которое несколько недель путешествовало по лабиринту кабинетов и канцелярий городка. Потом наконец с окон костела отбили доски и фанерные щиты. Помещение проветрили сворой окрестных сквозняков. С помощью свечей и молитв, шепота и огня, детского хора, трех подслеповатых старушек и глубоко верующего дворника Иннокентия из костела изгнали горестное и безутешное привидение – на ближайший пустырь возле детского парка. За каких-нибудь полгода помещение очистили от плесени, отремонтировали, отреставрировали, освятили, с тех пор костел из почерневшего кирпича, будто огромная музыкальная шкатулка, по нескольку раз в день оглашал городок своим отрешающим перезвоном. На двух его башенках, в память о превращениях здания, вместо крестов так и остались позолоченный флюгер в виде всадника и другой медный флюгер – роза. Иногда, повернувшись боком, один из них отражал солнце и становился цвета темного пепла. Для суеверных жителей городка изменение цвета флюгеров каждый раз служило предостережением или знаком грядущих невзгод. Говорят, в день, когда пришло известие, что возле южного мола затонул катер береговой охраны, ранним утром на городок набросился колкий непримиримый ветрище, оба флюгера нехотя поддались, скрипнули, развернулись. И наблюдателям, ждущим у остановки своих маршруток, ненадолго показалось, что флюгеры стали черными и неумолимыми, будто пиратские флаги.

А бесприютное привидение Зоя до сих пор бродит по пустырю. Сбивчиво, почти незаметно притаптывает тут и там снег, тихонько, почти неслышно шуршит опавшей листвой и сосновыми иглами. Летними вечерами вокруг Зои увиваются траурницы. По ночам вокруг нее скорбным серым нимбом порхают пяденицы и мотыльки. Но Зоя не замечет ничего вокруг. Она снова и снова предпринимает расследование ошибки, распутывает цепь случайностей, прослеживает тайные и мистические причины кораблекрушения, отнявшего у нее любовь. Не в силах принять несчастье, иногда она тихонько стонет, увлеченная своей вселенской невозможностью, переполненная своей непрекращающейся скорбью, разбитая своей неизлечимой и бескрайней обидой на судьбу.

Когда-то давно, еще в юности, узнав о безутешном привидении городка, капитан мечтал придумать утешительный маневр, который бы позволил отвлечь Зою от скорби и вызволить ее душу из бескрайнего омута траурных дум. Последние дни, когда лихорадка хоть чуть-чуть отступала, он пытался верить, что спасительный выход все же найдется, что безутешную душу Зои еще можно отвоевать у бескрайней обиды, как-нибудь отвлечь, успокоить и отпустить в звездное небо над морем.

2

На ратушной площади вторую сотню лет растет ввысь, тянется к облакам квадратная лютеранская церковь Святого Николая. Издали она похожа на именинный торт в бледно-желтой глазури. На фонарных столбах возле ее каменного крыльца по ночам загораются два трубящих ангела, а над входом мерцает надпись: «Отдаю вам свой покой».

Лида ходила в эту церковь еще девочкой. Ее рассеянная, притихшая, оглушенная тревогами мать спешила туда через весь городок в единственных выходных туфлях, таких заношенных и растянутых, что мысы приходилось набивать ватой. Крепко ухватив за запястья Лиду и Соню, не обращая внимания на то, что они там кричат и мямлят, мать настойчиво волочила маленьких дочерей за собой. В мятых платьицах, с наскоро заплетенными косичками, похожими на растрепанные колоски, девочки бежали за ней, пуская пузыри из слюны, подзывая дворовых кошек, спотыкаясь о булыжники и пробившиеся среди брусчатки пучки травы. Иногда они втроем еле-еле пробирались по улочкам, захлебываясь порывистым ветром, предвещающим приближение урагана, своенравной и безжалостной госпожи Алевтины к городку.

В мутные дни, когда их отец скитался на торговых судах то в Норвегию, то в Америку, то в Марокко или пропадал в неизвестности, они спешили в церковь, чтобы укрыться от надвигающихся невзгод, они убегали из дому на целый день в поисках покоя и безветрия. Несли туда, будто в огромной неподъемной чаше, трепещущее предчувствие горя. И всегда возвращались назад в сумерках – молчаливые, зыбко умиротворенные, укрепившиеся в убеждении, что ничего плохого на этот раз не случится.

Капитан любил сизый дребезжащий воздух этой церкви, всегда чуть предвечерний, будто небольшой зал вот-вот утонет в сумерках. Он всегда заново улавливал, с радостью узнавал витающий внутри аромат времени и отсыревшего дерева. Строгие медальоны Богоматери и святых. Скромное деревянное распятье, всегда украшенное живыми белыми лилиями. И ряды скамеек со сгорбленными тут и там спинами прихожан.

Когда его только начали простреливать эти назойливые колики, будто невидимый подросток целился в воробьев из духового ружья, но попадал капитану в бок, жена все чаще стала ходить в церковь с хромой старухой-соседкой. Но раньше, если только капитан был на берегу, они наведывались туда вместе. Лида – зажигать поминальную свечу по отцу, вспоминать его сиплый голос, и то движение, когда отец ерошил волосы, раздумывая над кроссвордом, и как он пел, и как пил, и как торжественно возвращался назад из плавания и из частых своих загулов. В церкви она становилась благоговейно-медлительной, растерянной, оглушенной и от этого слегка нездешней. Как будто, оказавшись в неведомом мире, на некоторое время теряла память, а вместе с ней утрачивала привычные жесты, будничные ухмылки. Потом Лида тихонько перешептывалась о своих бесхитростных тайнах с расплывшимися тетушками в выходных платьях из пестрой синтетики, которые чаще всего оказывались ее бывшими одноклассницами или давними коллегами из лицея.

Капитан послушно сопровождал ее, облачившись в выходной синий костюм. Изображая покорность, он терпеливо ждал в стороне, стараясь не услышать ни словечка из ее разговоров. Он стоял почти навытяжку, как часовой, с застывшим на лице снисхождением безбожника, вынужденного приходить сюда по многолетнему и бессловесному семейному принуждению.

На самом деле в такие минуты капитан кропотливо припоминал и бережно перебирал свои выдуманные, но так никогда и не преданные бумаге послания. Они почти целиком хранились в его памяти, записанные с внутренних монологов на невидимые магнитофонные ленты. Еще выпускником мореходного училища, ломким угловатым пареньком с мягкими усиками, продолжавшим вырастать из рубашек и пиджаков, в свои первые плавания он брал тетрадку в коричневой обложке. Со временем она пропахла машинным маслом, растрепалась на страницы, как нахохленная старая чайка, готовая вот-вот вырваться в иллюминатор каюты и в исступлении метаться между морем и небом. С пятнами керосина и ваксы, дважды попавшая в сильный шторм, не раз облитая кофе, с мутным отпечатком помады, с расплывшимся адресом на краешке пятой по счету страницы, – увы, теперь тетрадка пропала без следа. Может быть, отлеживалась и сырела в одном из многочисленных ящиков гаража. Или осталась погребенной в прошлом, под нескончаемым завалом дней и событий.

Среди моряков, рыбаков и радистов команды скоро прошел шепоток, что он пишет стихи. Прокатываясь по палубе, сипя по углам, слушок обрастал подробностями, как если бы к словам прилипли песчинки, осколки ракушек, оброненные чайками перья. Скоро всем стало известно, что он тайком сочиняет стихи перед сном, а потом урывками записывает в какую-то тетрадку, которую хоть раз мельком видел каждый, но никто так и не сумел выследить и отнять. Утверждали, что он посвящает стихи одной даме, которая на десять лет старше его, не так давно овдовела, с двумя мальчиками-близнецами. Будто бы она – бывшая жена начальника общежития мореходного училища, в котором он жил несколько лет во время учебы. Разведали и огласили, что он привозит на берег из каждого плавания не менее десяти стихотворений, но почему-то никогда не отправляет их любимой. Может быть, боится быть отвергнутым. Опасается насмешек. Или по складу характера таков, что до поры до времени предпочитает страдать, до последнего скрывает чувства, пока не придавит, пока не прижмет нестерпимо или пока неожиданно не отпустит. К этому кое-кто добавил, что у тайной дамы волосы цвета темного нешлифованного янтаря и еще имеется родимое пятно в форме маленького крыла чуть ниже левой ключицы. Иногда утомленные качкой, измученные штормом, пропахшие рыбой, продрогшие каждой клеточкой тела матросы и рыбаки наперебой упрашивали и грубовато требовали, задирая и пихая в плечо, чтобы он почитал стихи, а не то угрожали разыскать, отнять заветную тетрадку и устроить чтения вслух всей командой.

Чувствуя нарастающее любопытство и почти звериный азарт, он прятал тетрадку в коридоре нижней палубы, за вторым от лестницы спасательным кругом. Он писал в нее редко, в основном по ночам, когда только-только зарождался обещавший окрепнуть к утру ветер-предвестник. Он писал в предчувствии урагана, ощущая повсюду растревоженное, окутанное обозленными штормами море. Запирался в душевой, выводил ручкой под мерное капанье крана, в мутном свете единственной мигающей лампочки: «Уважаемый господин чудотворец, здравствуйте!»