Улья Нова – Чувство моря (страница 16)
Когда из городка провожали первый паром до Стокгольма, на набережной играл духовой оркестр. Туда-сюда чинно прогуливались принаряженные парочки. Толпились любопытные. Бегали мальчишки. Тут и там мелькали тележки мороженщиков и лотки засахаренного миндаля, окутанные жженым запахом карамели. Именно в тот день капитан впервые заметил среди стайки смешливых подруг в препоясанных шерстяных платьях и цветастых юбках невысокую рыжеватую девушку. Несмотря на скромное серое платье, почувствовал окружающее ее облачко мягкого медового сияния, на которое ему захотелось лететь сквозь ночь, плыть сквозь шторм. Он с первого взгляда издали разглядел ямочки на ее щеках. Запомнил легкую танцующую походку. Захотел запустить пальцы в эти янтарно-медовые волосы. Он затаил внутри ее улыбку – в крошечном пузырьке света, неожиданно возникшем в его сердце и обосновавшемся там безболезненно, бессловесно – до самого их знакомства.
3
Как-то утром, в лихорадочном полусне капитану вспомнилось: несколько лет назад у реки изредка стал появляться незнакомец в мятой штормовке и серой вязаной шапочке. Его частенько видели по утрам, ковыляющего в сторону моря в огромных стоптанных чеботах. За спиной долговязого и очень худого человека громыхали три клетки, установленные одна на другую. Из них во все стороны торчало и сыпалось сено. Некоторые утверждали, что у него в клетках белки. Другие клялись, что своими глазами видели там хоря. Иногда, запыхавшись, незнакомец осторожно скидывал клетки с плеча, ставил их рядком на брусчатку набережной. Усаживался на чугунную лавочку возле разводного моста и осматривался с хитроватым прищуром. Частенько он окликал прохожих, задавал им один и тот же вопрос: «Как пройти в ближайший ремонт обуви?» И вытягивал ногу, демонстрируя пыльный, облепленный грязью ботинок со стертой до дыр подошвой.
Незнакомец с клетками утверждал, что в квартале от речного порта должен быть старый ремонт обуви. Раньше там делали очень прочные подошвы. В перечне услуг мастерской это называлось Footprint of Memory: подошва из толстой кожи, с нанесенной на нее памятной гравюрой, на которой изображена бухта городка, южный мол и старый деревянный маяк. В уголке, возле самого каблука, мастер всегда указывал дату. И давал гарантию – на два года.
Незнакомец хрипел, что кожаные подошвы с гравюрой однажды пришили к ботинкам его отца. Старик как-то заезжал в городок на полдня, посмотреть деревянный дом, но не решился покупать его из-за бешеного ветра, который хозяйничает в этих местах. Сравнительно недавно, лет семь назад, в том же ремонте обуви памятными подошвами подновили ботинки брату. Незнакомец говорил, что гравюры держатся долго. Брат и отец несколько лет назад ушли в мир иной. Осиротевшие ботинки теперь пылятся на чердаке, среди ненужного хлама. Один ботинок погрызли крысы, в другом по весне птица повадилась вить гнездо. Зато бухта и маяк на подошвах до сих пор как новенькие, хоть вешай на стену в рамочке.
Рассказывая, незнакомец щурился, потом внимательно выслушивал, что случайные прохожие бормотали ему в ответ. Под настроение он выпытывал у встреченных на набережной, кто они такие, куда направляются. Поглядывал, с кем идут под руку. Подмечал, что тащат в сумках. Некоторым, пожалуй, чересчур глубоко заглядывал в глаза. В этот момент ошпаренному его взглядом думалось: «Странный и непростой». Некоторые на всякий случай отшатывались, пугались и норовили поскорее пройти мимо.
По утверждению хромой старухи-соседки, которой незнакомец с клетками встретился два раза, вблизи него с ног до головы обдавало ледяной волной, непонятным каким-то испугом. Как в детстве, когда становилось не то стыдно, не то стеснительно в присутствии взрослых, – от их разговоров, от непонятных смешков и ухмылок. Старуха-соседка клялась, что у нее с детства особое чутье на тюрьму. Лет с пяти это началось, она всегда выхватывала лица сидевших в тюрьме среди толпы на большом рынке. Она всегда безошибочно распознавала по особым, едва уловимым приметам, случалось ли в прошлом человека слепое пятно тюрьмы, черной губкой впитавшее месяцы и годы. Насчет незнакомца с клетками старуха заметила: его прошлое светится, хоть оно и непрозрачное. Что там было, непонятно. Но вот тюрьмой от него уж точно не пахнет.
Неожиданно возник в городке этот улыбчивый человек в съехавшей набок вязаной шапочке. А потом так же внезапно пропал, перестал объявляться на набережной. И больше никогда его здесь не видели. Зато всю ту осень, всю зиму и весной безудержный ураган Алевтина и свора ее неугомонных штормов к городку и дальним бухтам не подступались. Словно на некоторое время отвлеклась Алевтина на другие какие-то развлечения и забыла о существовании места, к которому всегда тянуло ее неодолимое желание развеяться, разгуляться, безнаказанно побуянить, а потом без оглядки убежать прочь. Отдохнувшее от частых ее набегов море задумчиво перекатывалось в своей бездонной чаше. Ничто не мешало рыбачить. Ничто не вторгалось в преображение прозрачного и призрачного по весне городка в курорт, окутанный июльской музыкой, девичьим визгом, гомоном чаек, шумом речных катеров и переливчатым треньканьем велосипедных звоночков.
Через некоторое время капитан припомнил, как в конце серого и сырого, угрожавшего снегопадом ноября, среди заколоченных деревянных домов, которые все как один поджали губы, насупились и притихли в ожидании зимы, стал появляться невысокий человечек в огромных перекошенных очках на узком бледном лице. На нем висело пальто, скорее всего с барахолки, растянутое, распахнутое, напоминавшее крылья обессилевшей галки. Бледный человечек неуклюже продвигался по тротуару, щурясь в сумерках на номера домов, изредка что-то высматривая на мятом клочке бумажки. Иногда он вставал на цыпочки, принимался настырно колотить в запертую ставню какого-нибудь почерневшего за век дома. Или хлопал ладонью в молчаливую, пустую, потускневшую витрину. Но ему отвечали молчанием. Лишь ершистый ветрище, вылетев из подворотни, накидывался со спины, трепал полы пальто, пробирал насквозь.
Этот беспокойный человечек, которого будто несколько рук дергали за ниточки в разные стороны, рассыпал под ноги прохожим пожелтевшие квитанции и телефонные счета. От волнения у него дергалась и тряслась голова, со стороны казалось, что он то кивает в знак согласия, то крутит ею из стороны в сторону, отчаянно возражая. Бормоча, он силился нагнуться за своими квитанциями, морщился, подкашливал, хватался за поясницу, но никак не мог дотянуться до земли. Некоторые прохожие, случайно оказавшись рядом, поскорей проходили мимо, стараясь ничего не видеть, не чувствовать и не понимать в чужой жизни, которая их не касалась. Они на некоторое время теряли лица, превращались изнутри в затаившуюся тишину, ощущали горчинку легкой вины безразличия, стараясь не пропитываться ею и думать о насущном. Но обязательно находилась среди редких вечерних силуэтов сердобольная старушка или кроткая учительница гимназии, которым не к кому было спешить. Пожалев незнакомца, кто-нибудь все же останавливался, бережно вылавливал из лужи квитанцию, охая и причитая, подбирал с черного асфальта веер разлетевшихся телефонных счетов и подавал бледному человеку, прямо в его костлявую, трясущуюся руку, старательно пряча глаза от его пристального взора. Совсем скоро, к Рождеству, он тоже безвозвратно исчез.
Были и другие случаи странных и непростых людей, неожиданно объявлявшихся в городке и так же неожиданно растворившихся в дымке раннего утра, напоенного сыростью талого снега, горчинкой гниющей листвы и горячего шоколада. К незнакомцам здесь всегда приглядывались с пристальным вниманием. Особенно при угрозе урагана, при объявленном по радио штормовом предупреждении суеверные жители городка начинали выискивать на улицах и надеялись встретить по пути на рынок странного и непростого незнакомца, появление которого казалось таинственным и необъяснимым. Таким странникам в городке с давних времен угождали: вежливо указывали дорогу, провожали до нужного переулка, предлагали вызвать такси, а иногда приглашали в гости – выпить чаю, переждать дождь, поговорить о пустяках.
Однажды щербатая торговка с пятничного рынка, завешивая капитану сверкающий кусок масляной рыбы, прошептала, что странные и непростые незнакомцы всегда появляются не просто так. Чуть повысив голос, она убежденно добавила, что это добрый знак. И тут же отчаянно погрозила кулаком в сторону моря. Капитан улыбнулся в усы, догадавшись, что увесистый кулак торговки, пропахший копченостями и икрой, предназначен Алевтине. А кому же, как не ей. Ведь ни с того ни с сего распалившись, ворвавшись в городок, госпожа ураган каждый раз безжалостно крушила прибрежные волнорезы, выкорчевывала вековые липы, обрывала провода, отламывала балконы, осыпала черепицу с крыш, швыряла в витрины магазинчиков и кафе огромные камни. Иногда она играючи уносила в открытое море будто хитростью украденные безделушки, корабли, лодки и катера. После ее разгула люди пропадали без вести и с тех пор ни живыми, ни мертвыми никогда не были найдены. Поговаривали, что ураган забирает с собой на самую середину моря неунывающих остряков, чтобы они по очереди рассказывали анекдоты и пересказывали фильмы, – так Алевтина надеялась обхитрить беспощадную бессонницу и бескрайнюю свою грусть от невозможности быть любимой.