Улья Нова – Чувство моря (страница 17)
Больше всех страдал от Алевтины хозяин магазинчика патефонов, старых телевизоров и радиол. После каждого урагана в его маленькой лавке на приморской набережной приходилось обновлять вывеску, чинить крышу или менять витрину. Отец Марка двадцать лет отмахивался от советов перенести магазинчик подальше от берега, в какое-нибудь тихое место, поближе к бульвару. Старик упрямо ворчал, что никуда отсюда не сдвинется, потому что в летние месяцы в лавке с утра до вечера толпились люди. Отдыхающие, пассажиры паромов, рыбаки и ловцы ветра заходили сюда, привлеченные вальсами и фокстротами. Поддавшись полуденной курортной скуке, туристы покупали пластинки. Разморенные бездельем, пассажиры паромов не скупились и выбирали на память радиоприемники и патефоны, которые можно носить с собой повсюду, как чемоданчики. А иногда увозили на дальний северный берег моря громоздкие радиолы и поломанные граммофоны, для украшения своих парикмахерских и кафе.
Старик-хозяин любил иногда завести патефон, поставить потрескивающую пластинку с какой-нибудь печальной песней, замереть возле витрины и бесконечно смотреть на море. Молчать, наблюдая, как далекий корабль незаметно скользит по сияющей линии, разделяющей волны и облака. Именно поэтому его лавка и осталась на набережной, обдуваемая всеми ветрами, несмотря на шторма.
Принято считать, что в тот день необузданная Алевтина с самого утра колотила кулаком в запертую дверь магазинчика. Возможно, она давно хотела понаблюдать, как столетний граммофон царапает пластинку покосившейся ржавой иглой. И послушать чуть гнусавый голосок певички. Или она надеялась, что здесь ее угостят кофе и поднесут рюмочку золотящегося коньяка. Так или иначе, с самого утра она неистово рвалась внутрь, качала вывеску, сотрясала стены, но старик-хозяин был глух к ее просьбам, мольбам и угрозам. Он продолжал упрямо вытирать пыль со своих радиол и телевизоров, не обращая внимания на порывы ветра, грозившие сорвать крышу. Тогда госпожа ураган ухватила могучей ручищей булыжник брусчатки, размахнулась, швырнула в витрину, ворвалась внутрь, скинула с настенных стеллажей несколько радиол, допотопных телевизоров и патефонов. Поговаривают, что в тот день госпожа ураган утащила упрямого старика за собой на самую середину моря. И с тех пор бьет витрины его лавки во время каждого своего буйства в бухте.
После пропажи старика-хозяина магазинчик на набережной стал совсем убыточным. В память об отце Марк не решился перенести его в какое-нибудь тихое место, подальше от берега. Со временем так же, как и его старик, отмахивался от советов, от дружеских предостережений. И ничего не менял, кроме разбитых ураганом витрин. В городке сварливо приговаривали, что упрямство у них семейное. Но из жалости и сочувствия многие отдавали за бесценок или дарили магазинчику свои старые радиоприемники, катушечники, проигрыватели. В безветренные зимние дни жители городка частенько забегали сюда погреться, выпить кофе, поболтать о погоде, посмотреть футбол по какому-нибудь дребезжащему телевизору с выпуклой линзой экрана. Капитан тоже любил заглянуть в музейное царство патефонов и радиол, пахнущее пыльным бархатом, сушеными бабочками, пожелтевшими газетами и отжившими временами. Однажды он отдал Марку свою старую громоздкую «Яузу», совмещавшую катушечник и проигрыватель. Несколько раз он собирался захватить с собой в магазинчик патефонную пластинку, чтобы прослушать затаившийся в ней, ждущий своего часа вальс. Но почему-то всегда забывал об этом, отвлекаясь на пустяки.
В последние дни из-за лихорадки и слабости капитан сомневался, сможет ли когда-нибудь навестить Марка, очутиться среди стеллажей со старыми телевизорами и граммофонами. Иногда он доставал из секретера серый конверт с пластинкой, клал на ладонь, чувствовал приятную тяжесть затаившейся музыки. Вспоминал, как однажды зачем-то купил эту пластинку на развале старьевщика. Несколько раз, почти отчаявшись, он был готов выбросить ее вместе с другим ненужным хламом. Но, опомнившись, все же прятал обратно в секретер, на всякий случай.
После исчезновения отца Марк, как никто другой в городке, заранее распознавал эти зыбкие дни, смутно таившие в сердцевине кисловатую льдинку, запах гнили взбаламученных со дна водорослей. И, конечно, он всегда заранее улавливал бешеный ветер-предвестник, яростный и непримиримый, с колким серебряным плавником, сообщающий, что ураган уже кружится в безудержном танце на самой середине моря, увлекая за собой низкие облака, мелкие игривые волны, неторопливых рыб, ослабевших чаек и окрестные буи. Кружится в безумном танце в центре хоровода ветров, намереваясь с часу на час двинуться к берегу и через день-другой накинуться на городок, как всегда безудержно и жестоко.
В городке верили, что в тоскливые, ветреные дни приближения урагана старец Николай неприметно является в городок – оберегать жителей и корабли от беды. Хромая старуха-соседка не раз утверждала, что это он, святой чудотворец, бродит по улочкам и по набережной реки, принимая личины странников и незнакомцев. Появляется то тут, то там, обнадеживая и оберегая от урагана всех, кого встретит.
Сероглазая торговка рыбой шептала капитану, что именно поэтому в городке с таким вниманием относятся к явившимся сюда беглецам из столицы, к коммивояжерам, одиноким туристам и молчаливым скитальцам. В их появлении усматривают тайную примету спасения. В них черпают надежду, что ураган на этот раз обойдет стороной бухту. Что городок, будто бабочка в ладонях своего святого, не пострадает от ветра и шторма. И самая старая липа, которая чернеет на набережной возле крепостной стены и развалин замка, останется невредимой. Цветочные часы не шелохнутся от бешеной пляски ветра. Все корабли уцелеют. Все лодки, яхты и катера останутся на привязи у своих причалов. Никто не пропадет без вести. И все останутся живы.
Глава четвертая
1
Обманчиво отступая ночью, растворившись без следа к полудню, лихорадка безжалостно набрасывалась по вечерам, расстраивая Лиду до слез, заставляя ее метаться по кухне или панически листать справочники в поисках новых средств спасения. От сочиненных ею травяных чаев и настоев капитан испытывал кратковременное облегчение. Каждое утро он без особой радости ловил позвякивающий хрусталем свет из окна. За холодным серым лучом, взрезавшим щель между шторами, тянулся медлительный день, по ощущению как будто последний. Лида неслышно проникала в комнату, всегда со своим невидимым подносом на голове, из-за которого она боялась сделать резкое движение, повысить голос, вздохнуть. Она теперь ходила на цыпочках и даже улыбалась с тщательно продуманной осторожностью. Боялась нечаянным словом или неумелым движением нарушить равновесие невидимого подноса и заполняющих его бокалов. Опасалась их тоненьким звоном растревожить кратковременные улучшения капитана, на некоторое время возвращающие его назад, на берег, домой из шторма.
Почти каждый день, внимательно вычитывая оздоровительные газетки, Лида все же находила в них всесильное средство, с помощью которого надеялась на некоторое время отвоевать мужа у его болезни. Она зубрила наизусть очередной рецепт отвара и верила в него слепо, свирепо, свято, до тех пор, пока температура снова не начинала подниматься, пока капитана не начинало знобить, будто его одного в целом мире безжалостно осыпал изнутри и снаружи колкий февральский снегопад, а потом бомбардировали осколки сосулек и крупные голубоватые градины, жестокие ледышки неба.
В последние дни со слезами на глазах, с дрожащими от отчаяния губами Лида упрашивала его пить хлорофилл. В инструкции рекомендовали принимать эту вязкую зеленоватую жидкость три раза в день, по столовой ложке после еды. В последние дни Лида верила в хлорофилл, купленный по совету хромой старухи-соседки в отделе гомеопатии ближайшей аптеки. Две столовые ложки темно-зеленой бурды, по вкусу похожей на лягушечью шкурку, казались ей последней возможностью, единственной надеждой. Капитан добродушно шутил, что людей таким образом превращают в овощи, годные только для просмотра вечерних выпусков новостей и телесериалов. Несмотря на лихорадку и пожирающую его слабость, улучив момент, когда Лида снова уткнется в газету, после завтрака он старательно сплевывал горьковатую слизь в сток кухонной раковины. И после ужина умело избавлялся от упрятанного за щекой глотка, украдкой исторгая отвратительную лягушечью зелень в унитаз.
Теперь целыми днями он неподвижно лежал на диване, не чувствуя рук, скрестив ноги под пледом. Боялся пошевелиться, старался быть прозрачным и прочным, безотрывно смотрел в окно. Облака напоминали серое пересоленное тесто. В некоторые минуты глаза застилала зимняя шведская тьма, озаренная тусклой луной и ее бликами, играющими на черной воде залива. Каждый вечер, когда температура поднималась и на щеках проступал пунцовый румянец, на душу набрасывалась ноябрьская финская тьма, какой она бывает, когда несешься по загородному шоссе мимо сосновых лесов, окончательно сбившись с пути. Иногда целую ночь его истязала непроглядная пожирающая тьма незнакомых полей, сквозь которую надо ехать вперед, вслепую, сквозь дождь. Ему вспоминались полупустые провинциальные городки-хосписы, созданные для неторопливых прогулок с собакой, для кротких смирившихся стариков, озадаченных лишь тем, чтобы смиренно тянуть однообразную нить жизни – день, еще день и еще, сотканные из неторопливых движений, вкрадчивых слов, тихой радости созерцания облаков, травы и снега. Без ожиданий, без далеких планов, без надежд. И, главное, без резких движений и чувств, нарушающих зыбкое равновесие.