Уильям Йейтс – Кельтские сумерки: рассказы (страница 35)

— Да почему же ты, — сказал старик, — боишься тех древних богов, что делали копья твоих пращуров острее и тверже в битвах, и маленького народца, что выходит по ночам из глубины озерной и поет у очагов своих со сверчками наперебой? Ведь в злые нынешние времена только они одни и следят еще за тем, чтобы земля наша по-прежнему была прекрасна. Но я обещал объяснить тебе, почему я постился и не покладал трудов своих, когда другие давно уже погрузились в тусклый старческий сон, ибо, еще раз повторю, без твоей помощи труды мои и пост мой не привели бы к доброму итогу. Ты окажешь мне еще последнюю услугу, а потом иди, и построй себе дом, и возделай поле, и возьми какую-нибудь девчонку, чтоб стала она тебе женой, и позабудь о старых богах, а я в награду за труды оставлю для тебя в этой обители немного денег, чтобы стропила дома твоего стояли крепче и чтобы всегда были полны кладовая и подпол.

Всю мою жизнь я пытался открыть тайну жизни. Я не был счастлив в юности, ибо знал, что юность моя пройдет; я не был счастлив в зрелые годы, ибо ждал прихода старости; и вот я посвятил и юность мою, и зрелые годы, и старость поиску ключа к Великой Тайне. Я искал такой жизни себе, чтоб в изобилии своем она заполнила века и века, и я с презрением отверг положенные восемьдесят зим. Я стать пытался — нет, я СТАНУ! — как древние боги прекрасной этой земли. Давным-давно, еще в юности, я вычитал в одном манускрипте — я откопал его случайно, в Испании, в монастыре, — что существует такой особенный момент времени, после того как солнце войдет в созвездие Овна, и прежде чем минует оно созвездие Льва, который весь как будто бы дрожит, струится изнутри Песнею Сил Бессмертных, и тот человек, который вычислит сей момент и услышит Песнь, станет сам подобен Силам Бессмертным; я вернулся в Ирландию и стал допытываться у ведунов и у фэйри, не знает ли кто из них случайно, когда наступит такой момент; но, хоть все они о моменте этом и слышали, часа и дня никто мне указать не смог. И тогда я отдал все свое время и все силы искусству магии и провел свою жизнь в постах и трудах без роздыха и срока, чтобы только привлечь на свою сторону богов и фэйри; и вот наконец совсем недавно один из народа фэйри сказал мне, что миг сей близок. На нем была красная шапка, и губы его были белыми от пенистого молока, и он прошептал мне новость эту на ухо. Завтра, чуть подойдет к концу первый утренний час, я поймаю момент, и уйду в далекую южную землю, и выстрою там дворец себе из белого мрамора средь апельсинового сада, и соберу вокруг себя прекрасных и смелых сердцем, и войду в безвременное царство вечной юности. Однако для того, чтобы я мог услышать Песнь целиком, до последнего звука, сказал мне маленький тот человечек с молочной пеной на губах, ты должен нарезать множество зеленых веток с листьями, как можно больше зеленых веток, и заложить ими дверь и окно моей кельи; а пол устлать нужно свежим зеленым камышом и усыпать стол и камыш на полу розами и лилиями из монастырского сада. Ты должен сделать это сегодня же ночью, а утром, чуть только минет первый час зари, ты придешь сюда снова, и я буду здесь.

— Ты снова будешь молод — утром? — спросил юноша.

— Не старше, чем ты сейчас, но сегодня вечером я все еще старик, и я устал, и тебе придется помочь мне добраться до кресла и до книг.

Когда юноша проводил мудреца в его келью и зажег ему лампу, которая каким-то чудом испускала не только свет, но и сладкий аромат неких неведомых цветов, он отправился в лес и принялся срезать там ветки, много веток, а после — камыш у западной оконечности острова, где невысокие скалы уступали место пологому, то песчаному, то глинистому берегу. Спустилась ночь, покуда не нарезал он в достатке того и другого, и было за полночь, когда он уложил на место последнюю вязанку и пошел в заросший сад за розами и лилиями. Была одна из тех теплых, великолепных ночей, когда весь мир сияет изнутри, словно бы вырезанный неведомой рукой из дорогих камней. Лес Слойт на южной стороне большого озера — из берилла, из зеленого берилла, а озерная вода, в которой стыло матовое отражение его, отблескивала явственно опалом. Розы, которые он собирал, были как яркие рубины, и в лилиях мерцал жемчужный тусклый переблеск. Весь мир, казалось, приобрел странный отзвук безвременья, бессмертья, и только светлячок, сиявший одиноко пусть неярким, но ровным огоньком среди теней, передвигаясь плавно и неспешно, он один казался существом живым и подверженным власти времени, как смертная надежда.

Юноша набрал огромную охапку роз и лилий и, сунув светляка среди рубинов и жемчугов, отнес цветы в комнату, где сидел в полудреме старик. Пригоршню за пригоршней уложил он цветы на столешнице и на полу, а потом, осторожно прикрыв за собою дверь, бросился ничком на свою камышовую кровать, чтобы уснуть и видеть сны о счастливой зрелости, о желанной женщине и о смеющихся в голос детях. На заре он встал и пошел на берег озера, захватив с собой песочные часы. Он уложил в лодку хлеб и немного вина, чтобы его хозяин хотя бы в самом начале дальнего своего пути не испытывал голода, и сел ждать окончания первого утреннего часа. Понемногу стали просыпаться птицы, и, когда упали в нижнюю склянку часов последние песчинки, мир будто бы взорвался вдруг их переливчатой музыкой. Был самый славный, самый искренний момент года, и отчетливо стало слышно, как бьется в нем сердце весны. Юноша встал и пошел обратно, к обители.

Дверь была завалена зелеными ветвями, и ему пришлось расчищать себе путь. Когда он вошел, солнечный свет лежал широкими, едва заметно дрожащими кругами на полу, на столе и на стенах, и келья полна была зеленых призрачных теней. Старик сидел в кресле, захватив обеими руками со стола охапку роз и лилий и уронив голову на грудь. На столе под левою его рукой лежал открытый кожаный кошель, набитый доверху золотыми и серебряными монетами, как будто и впрямь в ожидании дальней дороги, в правой же руке он сжал длинный свой посох. Юноша тронул его за плечо, но старик не ответил. Он взял его за руку — рука была холодной и тяжело упала на столешницу, обратно.

«Лучше бы он все-таки молился, — сказал парень, — и целовал свои четки!» Он поднял глаза на вытертый синий бархат и увидел, что ткань сплошь усыпана цветочною пыльцой, и, пока он так стоял, на груду веток, наваленных на оконный проем, опустился певчий дрозд и запел.

Проклятие огней и теней

Однажды летней ночью, когда война уже кончилась и был мир, дюжина солдат-пуритан под командою благочестивого сэра Фредерика Гамильтона ворвалась в двери аббатства Белых Братьев в Слайго. Когда упала с грохотом выбитая прикладами мушкетов дверь, они увидели, что монахи собрались все вместе подле алтаря — и белые их рясы отблескивали белым в ровном свете высоких церковных свечей. Все монахи преклонили колени, за исключением аббата, который стоял у алтаря, на самых ступеньках, и сжимал в руке тяжелое медное распятье.

«Стреляйте в них!» — крикнул сэр Гамильтон, но никто из солдат даже и не пошевелился, ибо все они были из новообращенных и боялись свечей и распятия. Ненадолго стало тихо, но потом пятеро солдат, которых сэр Гамильтон назначил личной своей охраной, подняли мушкеты и застрелили из монахов пятерых. В дыме и в грохоте выстрелов таинственность алтарных тусклых огоньков пропала будто бы сама собой, все прочие солдаты осмелели и тоже стали стрелять. Не прошло и минуты — все монахи до единого лежали подле алтаря в своих белых, запятнанных кровью рясах. «Сожгите дом!» — крикнул сэр Гамильтон; один из солдат тут же сбегал за охапкой сухой соломы и бросил ее у западной стены, но поджигать не стал, поскольку все еще боялся свечей и распятия. Увидев это, те пятеро солдат, которых сэр Гамильтон назначил в свою охрану, подошли к алтарю, взяли каждый по освященной свечке и подожгли солому с пяти сторон. Красные языки пламени мигом взметнулись к самой крыше и разбежались по полу, поджигая скамьи и сиденья, и тени солдат заплясали меж консолей и памятных каменных досок.

Но алтарь стоял еще какое-то время нетронутый, словно бы замкнутый в отстраненности своей посреди яркого круга света; и глаза солдат обратились к нему. Аббат, которого они сочли было мертвым, поднялся на ноги и стоял теперь пред алтарем, высоко держа обеими руками над головой распятие. Внезапно он выкрикнул в полный голос: «Проклятие на тех, кто с прахом смешал живших во Свете Божьем, и скитаться им отныне меж теней и меж огней!» И, сказав так, упал замертво лицом вниз, а бронзовое распятие скатилось по ступеням алтаря.

Дым стал гуще, и солдатам пришлось выйти на свежий воздух. Перед ними пылали дома. За спинами у них в освещенных окнах аббатства корчились в огне святые и мученики, как будто пробудившиеся от некого странного транса к жизни быстротечной и злой. В глазах у солдат после яркого пламени стояли темные пятна, и какое-то время они не видели ничего, кроме пламенеющих ликов святых. Потом, немного погодя, появился откуда-то запыхавшийся человек, весь в пыли, и крикнул на бегу: «Ирландцы, — крикнул он, — с этими покончено, но они успели отправить двух гонцов, чтобы поднять против вас деревни вокруг имения Гамильтонов, и если вы их не перехватите, вас всех перебьют в лесу на обратном пути. Они поехали на северо-восток, между Бен-Балбеном и Кэшл-на-Гэл».