Уильям Йейтс – Кельтские сумерки: рассказы (страница 37)

Брат Голубь, обрадовавшись подобной тяге к знаниям, каковая пробудилась ни с того ни с сего в наиглупейшем из его учеников, отложил стило в сторону и сказал:

— Суть девять сфер хрустальных, и к первой сфере крепится Луна, ко второй — планета Меркурий, к третьей — планета Венера, к четвертой же — Солнце, к пятой планета Марс, к шестой — планета Юпитер, к седьмой — планета Сатурн; сии суть звезды блуждающие; к восьмой сфере прикреплены недвижные звезды; девятая же сфера есть вместилище той субстанции, в коей носился Дух Господень до начала Творения.

— А дальше что? — спросил мальчик.

— Дальше нет ничего; дальше Бог.

Мальчик перевел глаза на богато украшенный ларец, где отблескивал в свете пламени один особенно большой рубин, и спросил опять:

— А зачем Брат Петр поместил на боковине такой большой рубин?

— Рубин есть символ любви к Богу нашему.

— А почему рубин есть символ любви к Богу?

— Потому что он красен, как пламя, а пламя сжигает все, а где нет ничего, там Бог.

Мальчик погрузился в молчание, но потом выпрямился резко и сказал:

— Там кто-то есть, снаружи.

— Нет, — сказал Брат, — это всего лишь волки; я слышал недавно, как они ходили там, в снегу. Зима повыгнала их с гор, вот они теперь и злятся, совсем бешеные стали. Вчера забрались в овчарню и утащили чуть не все стадо. Если нам не поберечься, они тут все у нас сожрут.

— Нет, это идет человек, больно шаги тяжелые; но и волчьи шаги я слышу тоже.

Едва он успел договорить до конца, как кто-то постучал три раза в дверь, совсем негромко.

— Я пойду открою, он, наверное, совсем замерз.

— Нет, не открывай, а вдруг это оборотень, он тогда нас точно всех сожрет.

Однако мальчик успел уже отложить тяжелую деревянную задвижку, и все лица, сколько их было в доме, в большинстве своем побледневшие слегка, повернулись к отворяющейся не спеша двери.

— У него четки и крест, он точно не оборотень, — сказал мальчик, пропуская внутрь мужчину с длинной растрепанной бородой и спутанными волосами, ниспадавшими на плечи ему и ниже, чуть не до пояса; на бороде и волосах лежал снег, и была на нем короткая накидка, прикрывшая едва до половины иссохшее, коричневатого оттенка тело. Человек вошел и медленно обвел взглядом всех присутствующих, лицо за лицом, и взгляд у него был странный, кроткий и притом сияющий. Он сделал шаг к огню, потом глаза его остановились на лице аббата, и он воскликнул: «О благословенный игумен, дозволь мне подойти к огню сему и обогреться и обсушить снег с бороды моей, одежды и волос, чтоб не пришлось мне умереть от холода в горах и тем навлечь на себя гнев Господень за добровольную мою муку». — «Подойди к огню, — сказал аббат, — и погрейся, и отведай пищи, какой принесет тебе отрок Айлиль. Ибо воистину сказано: всякий, за кого умер Христос, в бедности своей подобен должен быть тебе».

Человек сел к огню, и Айлиль взял у него промокшую насквозь накидку, с которой капала теперь вода, и поставил перед ним хлеб, и вино, и мясо; он, однако, ел только хлеб, а вино отставил прочь и спросил воды. Когда борода его и волосы стали понемногу подсыхать, а члены перестали содрогаться от холода, он заговорил опять.

«О благословенный игумен, сжалься над бедняком, сжалься над нищим, который столько долгих лет скитался в бесприютном этом мире, и дай мне работу, чтоб исполнять мне ее, самую тяжкую, какая есть, потому как из нищих всех пред Богом я есть самый нищий».

И братья стали судить, к какой бы такой работе можно было его приспособить, и поначалу придумать ничего не могли, поскольку всякое дело в трудолюбивой сей общине давно уже нашло себе труженика своего; но в конце концов один из них вспомнил, что Брат Лысый Лис, в чьи обязанности входило вертеть большой каменный жернов, ибо был он слишком глуп для всякого другого дела, стал слишком стар для этого тяжкого труда; и было решено наутро же поставить нищего молоть зерно.

Ушли холода, и весна сменилась летом, а жернов все молол и молол, как будто нищий усталости и знать не знал — кто бы и когда бы ни прошел мимо мельницы, нищий пел и вертел себе рукоять. Сама собой исчезла и единственная напасть, не дававшая прежде покоя счастливой этой маленькой общине: отрок Айлиль, который отродясь был глуп и к учению не годен, сделался вдруг умен, и тем более казалось это удивительным, что перемена с ним произошла внезапно. Вчера еще он был едва ли не тупей обычного; его прибили и велели, чтоб к утру урок знал наизусть, а не то переведут его к малолеткам, чтобы те над ним потешались. Ушел он в слезах, но, когда явился в класс на следующий день, хоть глупость его, проистекающая от того, что он вслушивался ежеминутно во всякий сторонний звук и ум свой преклонять привык пред каждым наислучайнейшим бликом света, давно уже стала притчею во языцех в школе и во всем монастыре, урок свой он знал, да так, что сделался в тот день первым в классе, и учиться с тех пор стал лучше всех прочих. Поначалу Брат Голубь счел чудо сие результатом еженощных молитв, возносимых им к Деве Марии, и узрел в нем доказательство той необычайной любви, которую она якобы к нему питает; когда, однако, молитвы куда более жаркие ни колоска не прибавили к осеннему урожаю, он начал думать, что мальчишка-то, скорей всего, якшается с бардами, или с друидами, или с ведьмами, и решил походить за ним и последить. Мыслями своими он поделился и с аббатом, каковой ему велел в самый момент обнаружения истины тут же бежать к нему; и вот на следующий же день — а день был воскресный — он уже стоял у дорожки, когда аббат и братья шли с вечери в белых своих клобуках, ухватил аббата за край рясы и сказал:

— Сей нищий — из величайших на свете святых и чудотворцев. Я следил за Айлилем весь день, и по тому, как медленно он шел и как понурил он голову, я понял, что груз его неразумия на нем, а когда он направился к той маленькой рощице возле мельницы, я смекнул, что дорогою этой хаживал он не один раз — по тому, как выбита была поросль, и по множеству следов на глине. Я схоронился в кустах там, где ниже по склону тропинка сама идет себе навстречу, и по слезам на глазах его заключил, что глупость его — дело давнее и привычное, а вот ума в нем не настолько еще, чтобы спасти его от страха розги. Он вошел на мельницу, а я подкрался к окошку и заглянул внутрь, и птицы лесные слетели вниз и сели мне на голову и на плечи, потому как не боятся они ничего в святом этом месте; а после мимо ног моих прошел волк, правым боком задевши мне рясу, а левым — листья лещины. Айлиль отпер книгу и открыл ее на той странице, что я велел ему учить, и тут же стал плакать, а нищий сел с ним рядом и гладил его по голове, покуда тот не заснул. Когда сон его сделался глубоким и спокойным, нищий опустился на колени и принялся молиться вслух, и говорил он так: «О Ты, Кто паришь меж звездами, яви силу Твою, аки во первый день, и ниспошли свет знания Твоего, дабы разбудить спящий ум сей, коему от мира дольнего не дадено и крохи, и да поют Тебе хвалу все девять чинов ангельских», — и тут пролился с неба свет, и окружил Айлиля, и ноздри мои вкусили благоухание роз. Я вздрогнул весь при виде этого чуда, нищий обернулся, увидел меня и, склонившись в земном поклоне, сказал: «О Брат Голубь, ежели сделал я что не так, прости меня, я приму епитимью». Я же так был напуган, что бросился бежать и не останавливался до той поры, покудова не очутился здесь.

Тут стали Братья говорить все разом: один — что это, мол, такой-то и такой-то святой; второй — что вовсе, мол, не он, а другой; третий же — что ни один из первых, потому как оба они пребывают сейчас в своих обителях, а этот есть как раз такой-то; и спор едва не перерос у них в драку, как то и должно в доброй компании, ибо каждый счел своим долгом уж непременно записать святого к себе в земляки. В конце концов аббат сказал: «Никто он из тех, кого называли, поелику только на Пасху получил я ото всех от них приветы, и каждый пребывал в своей обители; он же есть Энгус Боголюб, и первым жить ушел во пустынь, к зверям лесным. Десять лет тому назад ощутил он тяготу от множества трудов в том братстве, что у подножья Патрикова холма, и ушел он в лес, чтобы трудиться Богу одною лишь песней; однако же слава о святости его тысячи и тысячи людей приводила к его келье, и в том он, всех искусов бежавший, узрел опасность гордыни. Девять лет тому назад он оделся в лохмотья, и с того самого дня никто его более не видел, ежели, конечно, не верить тем, кто говорил, что будто бы живет он с волками и питает плоть свою полевою травой. Пойдемте же к нему и поклонимся, ибо наконец, после долгих поисков, нашел он то самое ничто, в коем Бог, и станем просить его направить нас в пути, им проторенном».

И они отправились в белых своих рясах по хоженой дорожке через лес, и служки шли впереди, кадя ладаном, а в самой гуще дыма шел аббат с изукрашенным каменьями посохом; и пришли они к мельнице, и стали на колени, и принялись ждать, когда проснется отрок, а святой окончит бдение свое и выйдет посмотреть, как солнце спустится обычною тропой в неведомую мглу.

Сумерки душ

Невдалеке от Мертвецкого мыса, в долине Россес, где глядит двумя круглыми окнами, как глазами, на море заброшенный лоцманский дом, стояла в прошлом веке глинобитная хижина. Служила она также и наблюдательным постом, ибо в доме этом обитал некий Майкл Бруэн, старый контрабандист, отец нескольких местных средних лет контрабандистов и дед контрабандистов юных, и, когда после захода солнца в бухту со стороны Рафли входила воровато изящная французская шхуна, именно он ставил в южном окне фонарь, чтобы весть дошла до острова Доррена, а оттуда, при помощи такого же точно фонаря, — и до самой деревни Россес. Окромя случайных этих призрачных посланий, дел с прочим всем человечеством Майкл Бруэн почитай что вовсе не имел, потому как был он совсем уже старый и ни о чем, кроме души, уже и не думал и просиживал день деньской согнувшись в три погибели над испанскими своими четками. Как-то раз он целую ночь глядел на море, ибо ветер был то, что нужно, и дул с самой что ни на есть правильной стороны, a «La Mere de Misericorde»[104] уже несколько дней как должна была прийти с грузом. В конце концов он совсем уже было собрался завалиться спать на привычную свою охапку соломы, потому что знал прекрасно — ни днем, ни даже на рассвете француз не осмелится пройти мимо Рафли и бросить в бухте якорь, как вдруг увидел большую стаю цапель: вытянувшись в ниточку, они летели со стороны Дорренова острова и вроде бы в сторону заброшенных, заросших камышом прудов, которые цепочкою лежат за песчаной пустошью, именуемой обыкновенно Второй Россес. Он еще ни разу в жизни не видал, чтобы цапли летели над морем, ибо птицы-то они береговые, и отчасти по причине удивления, прогнавшего дремоту, а прежде всего потому, что шхуна все не шла и, следовательно, в кладовке у него было пусто, он подхватил ржавый свой дробовик, ствол которого был примотан к ложу куском бечевы, и пошел к прудам.