Уильям Йейтс – Кельтские сумерки: рассказы (страница 36)

Сэр Фредерик Гамильтон подозвал к себе тех пятерых, которые первыми стали стрелять в белых братьев, и сказал им: «Седлайте лошадей и гоните через лес прямо на гору. Вы должны поспеть туда прежде тех двоих, там вы их и убьете».

Солдат как будто ветром сдуло, и минутой позже они уже переправились через реку в том месте, которое называется теперь Ивовый Брод, и углубились в лес. Они держались грунтовой дороги, что вилась вдоль северного берега реки.

Ветви придорожных берез и рябин сплетались у них над головами, заслоняя и без того неяркий, сквозь дымку, лунный свет, и дорога была темной. Они шли быстрой рысью, то перебрасываясь парой слов, то глядя вслед метнувшейся с дороги в лес, во тьму, ласке или кролику. Мало-помалу тишина и темень леса заставили их сбиться плотнее, и говорить они стали быстрее и громче; они все были старые товарищи и знали, кто чем дышит. Один был женат и говорил о том, как его жена будет рада увидеть его живым и здоровым после этой сумасбродной вылазки в монастырь Белых Братьев; он же говорил ей, что в быстроте залог успеха. Самый старший из пятерых, жена у него давно уже умерла, говорил о большой бутыли вина, которая ждет его не дождется на верхней полке в кладовке; третий же, из всех из них самый молодой, думал о своей зазнобе, которая стоит, должно быть, сейчас у дороги и выглядывает его в темноте; он ехал чуть впереди и вообще за всю дорогу ни разу не открыл рта.

Внезапно молодой солдат остановился, и все увидели, что его лошадь дрожит. «Я видел что-то странное, — сказал он, — а может, это просто тень так легла. Вроде как огромный змей с серебряной короной на голове». Один из пятерых потянулся было щепотью ко лбу, как будто для того, чтобы перекреститься, но вспомнил, что вера у него теперь другая; он опустил неловко руку и сказал: «Да брось ты, это тень была, точно, смотри вон, сколько их, и все одна другой чуднее».

Они молча поехали дальше. В первой половине дня прошел дождь, и капли падали теперь с ветвей им на головы и на плечи.

Прошло какое-то время, и разговор завязался опять. Они плечом к плечу сражались с повстанцами уже не первый год, и пересказывали теперь в сотый раз историю всех ран своих и удач, за разговором позабыв наполовину о страшной лесной тишине.

Внезапно передние две лошади заржали и стали как вкопанные. Блеснула вода, и по тихому ее журчанию они поняли, что перед ними речка. Они спешились и принялись тянуть за поводья и уговаривать на разные лады лошадей, покуда не вышли к самой кромке воды. На самой середине реки стояла высоченная старуха в сером платье и с целою копной седых волос на голове. Вода доходила ей до колен, и время от времени старуха нагибалась, так, как будто бы стирала. Чуть времени спустя они заметили, что в воде перед ней и впрямь виднеется какая-то темная масса. Луна бросала на воду неровный, чуть дрожащий отблеск, и вдруг они поняли, что старуха держит за край одежды мертвое мужское тело, и пока они все смотрели на мертвеца, течение перевернуло его на спину, и каждый из пятерых узнал в тот же самый миг собственное свое лицо. Они стояли оглушенные, не в силах двинуться, и тут старуха заговорила, голосом громким и внятным: «Что, видали моего сынка? У него еще на голове серебряная корона?» Тут самый старый из солдат, весь от головы до пят покрытый шрамами, вынул шпагу из ножен и крикнул: «Я сражался за Бога истинного, и нету во мне страха пред порождениями диавола» — и кинулся в воду. Вернулся он чуть не тут же. Женщина исчезла, и как он ни тыкал шпагою в воду и воздух, ничего обнаружить не смог.

Все пятеро вскочили в седла и пустили лошадей вброд, но лошади идти никак не хотели. Они попробовали еще и еще раз, и охаживали лошадей своих шпорами по бокам, но те только все пятились и были скоро все в мыле. «Поехали обратно, — сказал старый солдат, — через лес, попробуем переправиться чуть выше». Они нырнули под толстые сучья прибрежных деревьев, давя копытами ползучий плющ, и ветки защелкали о железные их шишаки. Минут через двадцать такой езды они снова вышли к реке и еще минут через десять нашли место, где лошадям было едва по брюхо. Лес на том берегу был совсем редкий, и длинные полосы лунного света ложились сквозь проемы на воду. Поднялся ветер, понагнал откуда-то облаков, так что редкие всполохи лунного света заплясали по разбросанным там и сям кустам и островкам еловой поросли. Застонали большие деревья, и звучал сей стон как принесенная издали ветром жалоба мертвых; и солдатам вспомнилось вдруг, что мертвых в Чистилище накалывают, как на пики, на верхушки деревьев и скал. Они взяли к югу в надежде, что вот-вот наткнутся на большак, но дорога словно провалилась.

Стон тем временем становился все громче и громче, и пятна света быстрее заплясали по земле. Понемногу до них стала доноситься издалека сквозь ветер вроде бы музыка. Да, играли на волынке, и солдаты радостно пришпорили лошадей. Звук шел из глубокой, похожей на чашу, лощины. Они спустились и нашли на дне лощины сморщенного старика в красной шапке.

Старик сидел у костра, в костре горел хворост, у самых ног своих старик воткнул зачем-то в землю факел — и яростно дудел в волынку. Рыжие волосы его космами рассыпались по лицу, как пятна ржавчины по поверхности скалы. «Что, видали вы женушку мою? — спросил он, подняв на миг к ним лицо. — Она стирает на реке! она стирает!» — «Я его боюсь, — сказал молодой солдат, — я боюсь, что он не человек совсем». — «Да нет, — отозвался старший его товарищ, — такой же самый человек, как и мы с тобой, вон гляди — веснушки на лице. Будет нам проводником, а не захочет, так заставим» — и с этими словами вынул шпагу, и остальные сделали то же. Они все стали вкруг волынщика кольцом и направили на него свои шпаги, а потом старый солдат сказал ему, что они, мол, должны перехватить и убить двух бунтовщиков, которые поехали по дороге между Бен-Балбеном и другой большой горой, которая называется Кэшл-на-Гэл, и что ему придется сесть на лошадь перед кем-нибудь из них и указывать путь, потому что они сбились с дороги. Волынщик указал рукой на соседнее дерево, и они увидели привязанную к стволу старую белую клячу, оседланную уже и взнузданную и с подтянутой подпругой. Старик забросил волынку за спину, подхватил на ходу факел, забрался в седло и тут же тронулся с места, быстро как только мог.

Лес стал еще реже, они, судя по всему, ехали вверх по склону горы. Луна ушла, но в разрывах меж туч ярко сияли звезды. Склон становился все круче, покуда наконец они не выбрались, оставив лес далеко позади, на просторную плоскую вершину горы. Леса расстилались внизу на мили и мили окрест, и далеко на юге отсвечивал красным заревом догорающий город. Проводник потянул вдруг резко повод на себя и, указав вверх свободною рукой — в другой, на отлете, он держал факел, выкрикнул резко: «Гляньте; гляньте на святые свечки! — и сорвался в галоп, размахивая что есть силы факелом. — Слышите стук копыт? — кричал он на ходу. — Это едут бунтовщики! Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь! а не то они от вас уйдут!» — и он смеялся раскатисто в бешеном охотничьем азарте. Солдатам и впрямь показалось, что откуда-то издалека и вроде бы как снизу донесся перестук копыт; но земля под ногами коней опять как будто вздыбилась, и скорость с каждою секундой нарастала, как во сне. Они пытались натянуть поводья, но не могли никак, лошади словно взбесились.

Проводник же поводья бросил вовсе — на шею старой своей белой клячи — и размахивал теперь руками, и пел по-гэльски. И вдруг перед ними открылась блестящая тонкая змейка реки, в дали невероятной, глубоко внизу, и они поняли, что несутся к краю пропасти, той самой, что называется теперь Лагнэгалл, или, если по-английски, Чужакова Крутизна. Шесть лошадей прыгнули вперед, и рванулись в небо пять отчаянных криков, и минутою позже пятеро мужчин и пять лошадей с тупым тусклым стуком упали на зеленый склон у самого подножия скалы.

Где нет ничего, там Бог

Маленькие, плетенные из ивняка домики-«соты» в Тулле, где братия молилась обыкновенно или склонялась прилежно над разного рода ручной работой, как только наступали сумерки и с поля должно было уходить, стояли пустые, поскольку суровая зима согнала все население обители в один такой же маленький, но деревянный дом, притулившийся в тени деревянной же часовни; и вот теперь Аббат Малатгениус, Брат Голубь, Брат Лысый Лис, Брат Петр, Брат Патрик, Брат Выпь, Брат Светлобров и множество еще других, кто не заслужил себе покуда имени в битве ежеденной и славной, сидели с раскрасневшимися лицами вкруг огня: один налаживал донки, чтобы ловить на них в реке угрей, другой — силки для птиц, третий чинил треснувшую рукоять лопаты, четвертый писал в большой и толстой книге, а еще один как раз доделывал красивый, изукрашенный дорогими каменьями для этой самой книги ларец; на полу же, покрытом толстым слоем камыша, лежали у их ног ученики-послушники, которым предстояло в один прекрасный день стать такими же монахами, но покуда пребывали они здесь в обучении; и, собственно, только для того, чтоб защитить от холода сих малых, и горел так весело и жарко в очаге огонь. Один из них, мальчик лет восьми или, может быть, девяти, по имени Айлиль, лежал на спине, глядя сквозь дымовое отверстие в крыше, как появляются, а потом вдруг пропадают звезды, и глаза у него были большие и кроткие, как у полевой какой зверушки. Он лежал так, лежал, а потом повернулся к тому брату, который писал в большой книге и в чьи обязанности входило учить детей уму-разуму, и спросил: «Брат Голубь, а к чему крепятся звезды?»