Уильям Йейтс – Кельтские сумерки: рассказы (страница 34)

Когда ребенку исполнилось семь лет, главный поэт собрал всех поэтов и законников, чтоб рассудить еще раз и чтобы еще раз все взвесить. Мальчик, конечно, давно уже заметил, что у всех остальных людей на голове одни лишь волосы, и хотя ему и объяснили, что, мол, в прежние времена перья на голове росли у всех и у каждого, но обычные люди их утратили в наказание за грехи отцов, но было ясно, что правду он узнает сразу же, как только начнет бродить по округе. После долгих раздумий они приняли новый закон, по которому под страхом смерти каждый житель страны обязан был вплетать в волосы перья серого ястреба, и разослали по всем концам страны множество слуг с сетями, пращами и луками, чтобы набрать ястребиных перьев в достатке. А еще они велели возгласить, что всякий, кто скажет мальчику правду, также подлежит смертной казни.

Шли годы, и мальчик из мальчика стал юношей, затем из юноши — мужчиной и стал задаваться странными и каверзными вопросами, отыскивая сходство в вещах, всегда казавшихся куда как разными, и в одинаковых вещах ища различий. Великие множества людей стекались со всех концов света, чтоб подивиться на него или задать ему вопрос, но на всех границах государства стояла бдительная стража, и всякого, кто бы он ни был, заставляла вплести меж волос перья серого ястреба. Когда они ему внимали, тьма становилась вдруг светом и слова его, как музыка, оставались у них в сердцах; но стоило им только вернуться домой в свои земли, и слова эти начинали казаться им неожиданно далекими и забывались быстро, а то, что удавалось вспомнить, — чересчур загадочным и странным, чтобы помочь им в жизни.

Многие и впрямь, вернувшись, начинали жить иначе, однако новая их жизнь бывала зачастую куда печальней жизни прежней: были такие, кто много лет до встречи с юным королем служил какой-нибудь доброй цели, но вот они слушали, как он воздавал их подвигу хвалу, а вернувшись домой, находили подвиг свой не столь уж важным, а цель — не такой уж и высокой, ибо он научил их, какая ничтожная малость лежит порой между правдой и ложью; были другие, кто, напротив, и не ставил перед собою никогда великих и невыполнимых целей, но созидал в довольствии и мире благосостояние собственного дома своего, такие обнаруживали вдруг, что кости их как будто стали мягче и что былой готовности служить самим себе орудием труда как будто и не стало вовсе — ибо он открыл им иные, огромные миры и перспективы; и сотни молодых людей, вспоминая потом, как говорил он обо всем об этом, восстанавливали в памяти буквально два или три его странных слова, но слова эти делали обычные их радости пустой мишурой — они пускались искать невозможного и делались несчастливы.

Среди тех, кто приезжал взглянуть на него и послушать, как он говорит, была и дочь одного короля, из королевства дальнего и незначительного вовсе; едва увидевши ее, он полюбил, поскольку красота ее была иной, чем красота всех прочих женщин; но в груди ее билось обычное женское сердце, и, когда она задумалась над тайной ястребиных перьев, ей стало страшно. Ошеломленная величием его и мудростью, она не знала, принять ли ей его любовь или отвергнуть; а он дарил ей подарки, изо дня в день, разные дорогие и странные вещи, которые купцы везли ему из Индии, а не то из самого Китая; но она все не могла никак выбрать, улыбаться ей иль хмуриться сурово; подчиниться ему или же оттолкнуть. Он сложил к ногам ее всю свою мудрость, он рассказал ей множество вещей, о коих даже сиды и те успели позабыть; и ему казалось, что она его понимает, ибо красота ее сама была как мудрость.

При доме жил некий светловолосый юноша, высокий, знаток в искусстве воинской борьбы; и вот в один прекрасный день король услышал средь ракитовых кустов его голос. «Любовь моя, — сказал голос, — как я их ненавижу за то, что они заставили тебя воткнуть в прекрасные твои волосы все эти грязные перья, и только лишь ради того, чтобы этот хищный ястреб мог спокойно спать на королевском троне»; и тут же тихий мелодичный голос, который он узнал бы из тысячи тысяч других голосов, ответил первому: «Что ты, да разве мои волосы прекраснее твоих; вот смотри, я вынула у тебя из волос все перья, и пальцам вольно теперь скользить меж ними вот так, и так, и так, потому что теперь мне не страшно». И тут король припомнил сразу все те незначащие мелочи, которые обычно забывались сразу и не оставляли следа просто потому, что он их не понимал: случайные оговорки поэтов его и законников, сомнения, которые он сам счел когда-то недостойными его внимания; и он позвал любовников дрожащим голосом. Они вышли из-за ракитовых кустов и бросились ему в ноги, умоляя о помиловании. Он наклонился, выдернул перья из волос у женщины и, не сказав ни слова, пошел прочь. Он пришел в свою тронную залу, собрал поэтов и законников и, вставши на помост, сказал голосом громким и ясным: «Слуги закона, зачем вы заставили меня противу закона согрешить? И вы, стихотворцы, зачем вы заставили меня грешить противу тайны мудрости? — ибо закон сотворен человеком во благо людей, мудрость же сотворена богами, и не следует человеку жить при свете ее, поелику сама она, как град, и дождь, и гром, грядет тропой смертельною для смертных. Люди закона и люди стиха, живите так, как вам жить следует, и призовите править вами Эохайда Быстрого Умом, ибо я ухожу от вас искать мне подобных». И после этого сошел к ним и вынул у одного, потом у другого из волос ястребиные перья и, бросив их на камышом устланный пол, вышел вон; и никто не осмелился последовать за ним, ибо глаза его сверкали, как глаза хищной птицы; и ни единый человек с тех пор не видел его самого и голоса его не слышал.

Сердце весны

Древний старик, чьи скулы кожей обтянуты были едва ли не плотней, чем птичья лапка, сидел в раздумье на каменистом берегу плоского, поросшего орешником острова, расположенного в самой широкой части озера Лох-Гилл. Рядом примостился юноша лет семнадцати, с открытым крестьянским лицом, и следил не отрываясь за тем, как ласточки, задевая то и дело за воду, охотятся на мошкару. Старик был одет в потертый синий бархат, на юноше была ворсистая, грубой шерсти куртка и на шее — четки. За спинами у них, скрытая наполовину в зарослях, виднелась маленькая обитель.

Когда-то, давно еще, она выгорела дотла, сожженная ревностными приверженцами королевы[103], но мальчик заново покрыл ее камышовой крышей, чтобы старику перед смертью было где укрыться от непогоды. До сада, однако, руки у него не дошли, и выпестованные когда-то монахами розы и лилии все разрастались и разрастались, покуда буйное их и диковатое уже великолепие не встретилось и не смешалось со сходившимся понемногу к центру плотным кольцом папоротника. Там, где кончались лилии и розы, папоротник стоял такой высокий, что забреди туда ребенок, он тотчас бы скрылся из виду, даже если и шел бы на цыпочках; а еще чуть дальше начинался орешник и молодая дубовая поросль. «Хозяин, — сказал юноша, — такой долгий пост, а вы еще и по ночам работаете, и заклинаете всех этих тварей, которые живут в воде, и в орешнике, и в дубах, и говорите с ними; это не по вашим силам, хозяин. Отдохните от трудов, я же заметил, что ваша рука сегодня на плечо мое легла тяжелей, чем обычно, и ноги слушаются вас хуже, чем всегда. Люди вон говорят, что вы старей орлов горных и все никак не хотите покоя, как то положено старикам». Говорил он горячо, словно бы всю душу вкладывал в свои слова; старик же отвечал ему раздумчиво и не торопясь, так, словно душа его бродила где-то среди далеких событий и дней.

— Я скажу тебе, почему я не могу остановиться, — сказал он. — Все правильно, ты должен это знать, ты хорошо служил мне все эти пять лет, ты привязался ко мне и видел в служении этом свой какой-то смысл, а потому хоть немного, но облегчал мое одиночество, сей злой рок людей мудрых. Теперь же, когда конец трудов моих и торжество моей надежды совсем уже рядом, тебе тем более необходимо это знание.

— Хозяин, не думайте только, что я вас о чем-то спрашивал. Я для того и живу, чтобы поддерживать огонь и следить за крышей, чтобы камыш лежал плотно, не то иначе просочится дождь, и чтоб переплетен он был как положено, иначе ветер разбросает его среди деревьев; и чтобы снимать вам с полок тяжелые книги, и чтобы быть почтительным и не задавать вопросов. Господь, во изобилии милостей Своих, для всякой живой твари создал собственную мудрость, моя как раз и есть — заботиться о подобных вещах.

— Ты боишься, — сказал старик, и в глазах его блеснула злая искра.

— По ночам, иногда, — сказал юноша, — когда вы читаете, сжавши в руке рябиновый свой посох, я выглядываю из дома и вижу то огромного серого человека, едущего сквозь орешник на дикой свинье, то множество крошечных таких человечков в красных шапочках, и как они выходят из озера и гонят перед собой маленьких белых коров. Этих я боюсь не так, как большого и серого, потому что они, чуть только подойдут поближе к дому, доят своих коров, пьют пенистое молоко и принимаются потом плясать; а я же знаю: кто любит плясать — тот зла в душе не держит; но и этих я тоже боюсь. И еще я боюсь высоких этих белоруких дам, которые являются вдруг прямо из воздуха и движутся так тихо-тихо то туда, то сюда, собирают наши розы и лилии и плетут себе из них венки, а еще распускают промежду цветов свои живые волосы, которые сами по себе — я сам слышал, как они об этом говорили тем, маленьким людям, — то расходятся широко, то снова опадают, смотря по тому, какие у дам у этих в голове сейчас мысли. Лица у них прекрасные и добрые, но я вообще боюсь ши и боюсь той власти, которая их притягивает к нам.