Уильям Йейтс – Кельтские сумерки: рассказы (страница 33)
— Ты, кажется, славный парень.
— Я бы хотел попросить у вас кое-что для себя.
— У меня еще осталось несколько крон, — сказал рыцарь, — хочешь, возьми их.
— Да нет, — сказал парень. — Мне от них не будет толку. Есть одна только вещь, которая мне мила, а на это не надобно денег. Я хожу из деревни в деревню, с горы на гору и, если вижу где доброго петуха, краду его, уношу в лес и держу там под старой корзиной, покуда не найду другого доброго петуха ему под стать, и тогда я заставляю их промеж собой драться. Люди говорят, что я как дитя малое и что вреда от меня большого нет, а потому они меня не обижают и не заставляют работать, вот разве что отправят изредка с каким поручением, вроде как сегодня. Потому-то они и послали меня взять у вас деньги: всякий другой украл бы их и взял себе; а сами они прийти побоялись, потому как теперь-то вас с ними нет, и вдруг как нападут на них разбойники. Вы ведь слыхали, наверно, что когда лесных разбойников крестили, так крестными были им волки, а правая рука у каждого из них и вовсе некрещеная, слыхали?
— Что ж, добрый человек, коли тебе не нужны эти деньги, боюсь, мне больше нечего тебе предложить, вот разве старую мою кольчугу, мне-то она скоро будет ни к чему.
— Нет, чего-то я еще от вас хотел, — сказал дурень. — А, вспомнил. Хотел, чтоб вы мне объяснили, почему вы дрались подобно сказочным героям и великанам, и все из-за такой-то малости. Вы и взаправду такой же, как все мы, смертный человек? А может, вы колдун, который живет тут в горах, и вот как дунет сейчас ветер, а вы и рассыпетесь в прах?
— Я расскажу тебе, — ответил рыцарь, — о том, кто я такой, ибо один я остался в живых и могу сказать ныне все и свидетельствовать перед Богом. Видишь Рубиновую Розу на моем шеломе? Вглядись в нее, ибо она есть символ моей жизни и веры. — И он стал рассказывать дурню свою историю, останавливаясь то и дело, чтобы набраться сил, и чем дальше, тем чаще делались паузы; и пока он говорил, дурень повытащил из шапки петушиные перья и принялся втыкать их перед собою в землю и переставлять, как будто бы актеров в пьесе.
«Я жил в далекой стране, и был я Рыцарем Святого Иоанна, — сказал старик. — И был я из тех членов Ордена, кто всегда искал трудов самых тягостных во службу той истине, которую постичь возможно одним лишь только сердцем — и внутри него. Наконец пришел к нам из Палестины некий рыцарь, коему Сам Господь открыл истину истин. Явлена ему была великая Роза Пламенная, и Голос из сердца Розы возвестил ему, что отвернутся люди от света в сердцах своих и склонятся перед властью и перед стылостью мира внешнего, и тогда угаснет свет и никто не избежит проклятия, за исключением человека доброго, но поврежденного в уме, ибо не сможет он рассуждать, и человека злого и страстного, ибо он рассуждать не станет. Сейчас уже, сказал ему Голос, убывает свет в сердце Розы, и с убыванием его проникла в мир зараза, порча; и никто из тех, что ясно видели истину перед лицом своим, не сможет войти в Царство Божие, которое и есть в сердце Розы, ежели останется он по своей воле в мире порченом; а потому должны они явить свой гнев против Силы Тления и умереть во службу Розе. И покуда палестинский рыцарь говорил нам это, воздух полон был благоуханьем Розы. Потому мы поняли, что это Глас Божий говорил нам через рыцаря, и мы просили его направлять нас во всех делах наших и научить, как нам исполнить волю Голоса. И он связал нас клятвою, и дал нам пароли и знаки, чтобы мы могли по ним узнать друг друга даже через много лет, и назначил места, где нам встречаться, и отправил нас, отряд за отрядом, в мир искать благие цели и умирать за них. Поначалу мы думали, что проще всего исполним наш долг, если откажемся от пищи в честь какого-нибудь святого и так, в посту, умрем; но он объяснил нам, что помысел сей нечист, ибо мы делали бы это ради смерти как таковой и тем изъяли из десницы Божьей возможность выбора, какою смертью нам умереть, в какое время, и уменьшили бы Его власть. Мы должны в самом исполнении долга видеть цель свою, и пусть Господь Сам вознаградит нас, когда и как Ему будет угодно. И после обязал нас садиться не меньше чем по двое за стол и следить, чтобы собратья наши не постились больше положенного. Шли годы, и один за другим товарищи мои все погибли в Святой Земле, или в войнах против неправедных князей земных, или освобождая проезжие пути от разбойников; и среди них погиб палестинец, и наконец я остался один. Я дрался в каждой битве, где немногие сражались против многих, и волосы мои поседели, и в сердце поселился страх, что я впал в немилость Господню. Но, услыхавши в конце концов, что западный сей остров войнами и разбоем полон через край, я пустился в путь и нашел здесь то, что искал, и вот я ныне полон великой радости».
Сказав так, принялся он петь по-латыни, и, покуда он пел, голос его все слабел и слабел и сошел понемногу на нет. Затем глаза его закрылись и разошлись сомкнувшиеся было губы, и тогда дурень понял, что рыцарь умер. «Хорошую он рассказал мне сказку, — сказал он, — потому что была в ней драка, но я много в ней чего не понял, да и трудно было бы запомнить такую длинную историю».
И, взявши у рыцаря меч, стал он копать в мягкой глине могилу. Копал он усердно и почти уже закончил свой труд, как вдруг внизу, в долине, прокричал петух. «Ага, — сказал он, — вот эту птичку я словлю» — и побежал себе вниз по узкой просеке в долину.
Мудрость короля
Верховная королева Ирландии умерла родами, и ребенка ее отдали на кормление одной женщине, а женщина эта жила на опушке леса. Как-то ночью женщина укачивала младенца в колыбели, думала о том, какой же он все-таки красивый, и молилась всем богам, чтоб наградили они его и мудростью под стать красоте.
Постучали в дверь; она встала открыть, хоть и была удивлена немало, поскольку ближайшие ее соседи жили в доме Верховного Короля, и дотуда пути была миля, а на дворе стояла ночь.
«Кто там?» — спросила она, и тоненький голосок отозвался немедля: «Открой! я из стада серого ястреба, и пришла я из мглы великого леса». В страхе она отворила засов, и в дом вошла старуха, древняя как смерть, одетая в серое и роста огромного, и встала в изголовье колыбели. Женщина так и вжалась в стену от страха и все глядела на старуху, не отводя глаз, ибо от очага на ту падал отсвет, и ей стало ясно видно, что на голове у старухи вместо волос — ястребиные перья.
«Открой мне дверь! — крикнул тут еще один голос. — Я из стада великого ястреба и слежу за гнездом его во мгле великого леса». Нянька снова отворила дверь, хоть пальцы и не слушались ее совсем, и в дом вошла еще одна старуха, такая же древняя, как первая, с такими же перьями вместо волос, и встала с той рядом. Чуть времени спустя явилась третья старуха, потом четвертая, а потом еще, еще и еще, покуда в доме не сделалось тесно от их нечеловечески огромных тел. Долгое время все они стояли молча, но потом одна пробормотала тихо и голосом тонким, как нить: «Сестры, я издалека увидела его и узнала, слишком уж красное сердце бьется под этой серебряной кожей»; а за ней сказала другая: «И я его узнала, потому что сердце это бьется, как птица под серебряною сетью»; а следом молвила и третья: «Сестры, я узнала его, потому что сердце это поет, как птица, которая счастлива в серебряной клетке». А потом все они стали петь, и те, что стояли ближе, качали колыбель длинными своими сморщенными пальцами; голоса их звучали то ласково и нежно, а то подобно буре в чаще великого леса, и песня их звучала так:
Когда песня смолкла, та старуха, что говорила первой, сказала: «Что ж, нам осталось только смешать с его кровью каплю нашей собственной крови». Она велела няньке принести веретено, царапнула руку себе острым кончиком, уронила каплю серой, как утренняя дымка, крови ребенку на губы и вышла вон.
Когда старухи ушли все, нянька пришла наконец в себя, поспешила в королевский дом и кричала посреди тронной залы, что ночью к младенцу приходили ши; и тогда король, и поэты, и законники пошли вместе с нею к ней в дом, и столпились вокруг колыбели, и галдели, как стая сорок, а ребенок сел и смотрел на них.
Прошло два года, и король умер, а поэты и законники стали править от имени мальчика; но все они знали, что это ненадолго, что вскорости мальчик повелевать страною и людьми станет сам, ибо никому из них не доводилось еще в жизни видеть ребенка столь мудрого; и все бы шло хорошо и ко всеобщей радости, когда бы не одно таинственное обстоятельство, от коего не по себе становилось умудренным опытом мужам, и пуще того беспокоились женщины и говорили о том между собой не переставая. У мальчика между волос стали расти вдруг перья серого ястреба, и как уж нянька не выстригала их все до единого, проходило несколько дней, и они появлялись опять, и всякий раз их становилось больше. И дело-то было вроде как нестоящее, ибо чудесами в то время удивить людей было трудно — так часто они случались, но, согласно древним законам, никто в Ирландии не мог занять престол, коли был он отмечен телесным изъяном; а поелику серый ястреб есть тварь нечистая, трудно было бы на человека, у коего вместо волос ястребиные перья, смотреть иначе как на проклятого и нечистого; и люди, окружавшие мальчика, отделить свое восхищение при виде мудрости столь явной от ужаса пред нечеловеческой, как видно, кровью, текущей в его жилах, никак не могли. Однако все они сходились во мнении, что править должен только мальчик, и никто другой, поскольку пришлось им уже натерпеться допрежь от неумных королей и от собственного беззакония; и боялись они все одного — что мальчик по великой мудрости своей решит закон исполнить строго и призовет на царствие кого еще.