Уильям Йейтс – Кельтские сумерки: рассказы (страница 32)
И поднялся тут гвалт, и каждый нищий завел рассказ о бедах своих и несчастьях, и желтые их лица закачались, как воды озера Габра, когда хлынули в него мутные воды с болот. Слушал он их, но недолго, а потом и говорит: «Я беднее всех вас, ибо шел я пустою дорогой вдоль берега моря; и жал мне плечи ветхий мой, в два цвета дублет, и востроносые башмаки мне жали ноги, и жег мне сердце Град о многия башни, убранный богато. И одинок я был в пути моем на дороге, и одинок у моря, и пуще одинок оттого, что слышал в сердце моем шорох розами шитого платья той, что нежнее Энгуса, и веселит, и радует душу сильней, чем все шутки Конана Лысого, и мудростию слез полна вкрай, полнее, чем Дейрдре, и прекраснее зари, когда плеснет она в глаза блуждающим во тьме. А посему я присуждаю десятину себе; но раз уж рассчитался я отныне со всеми и вся, что ж, берите». И бросил он хлеб и мясо нищим, и орали они и дрались, покуда не съедена была последняя крошка.
Тем временем монахи прибили глимена к кресту гвоздями, и утвердили крест в земле, и засыпали яму, и утоптали землю вокруг, чтобы стала она ровной и твердой. И пошли они прочь, но нищие остались и сели вкруг креста.
Когда, однако, солнце стало клониться к закату, поднялись и нищие, ибо воздух похолодал. И как только они отошли, волки, давно уже мелькавшие по краю ближней рощи, оказались вдруг совсем рядом и птицы кружили все ниже и ниже. «Останьтесь, изгои, повремените еще чуть-чуть, — так распятый обратился к нищим, голосом дрожащим и слабым, — отгоните от меня зверей и птиц». Но нищие разозлились на него за то, что он назвал их изгоями, и принялись швырять в него камни и грязь; а одна нищенка, на руках у которой был ребенок, подняла ребенка так, чтобы он видел, и сказала, что он ребенку этому отец, и ругала его; и потом они ушли. Тогда волки собрались у подножия креста и птицы спустились низко.
А потом все птицы разом опустились на голову ему, на руки и плечи, и принялись его клевать, а волки — глодать ему ноги. «Изгои, — простонал он. — Неужто и вы теперь против изгоя?»
По ту сторону Розы
Однажды ранним зимним вечером по южному, поросшему лесом склону Бен-Балбена ехал не спеша некий рыцарь, старый и в заржавленной кольчуге, и глядел, как садится сквозь кармазинового цвета облака над морем солнце. Конь его еле шел, как после долгого и трудного пути, а на шлеме, вместо привычного здесь знака кого-нибудь из местных лордов или королей, взблескивала, что ни миг — все более глубоким кармазинным тоном, маленькая, из рубинов набранная роза. Седые волосы редкими прядями рассыпались по его плечам, и беспорядок этот шел к сосредоточенному и вместе отстраненному выражению лица: такие лица редко являются в сей мир, и всякий раз не к благости его и не к покою; се сновидцы, привыкшие сны свои делать явью, и воплотители, коим дела их грезятся.
Поглядев на солнце, он бросил повод, протянул к западу руки и сказал: «О Божественная Роза, Пламя Чистое, открой мне наконец врата покоя твоего!
— Это они их лупят, гонят их по просеке в лощину, — донеслась отчетливая фраза, и с ним поров-нялись крестьяне, с дюжину примерно, с короткими копьями в руках, и стали поодаль, комкая в руках свои синие шапки.
— Куда вы идете с копьями? — спросил рыцарь; и тот, кто был у них за вожака, ответил:
— Шайка лесных разбойников спустилась с горы, днем еще, и они угнали свиней у одного старика с озера Глен-Кар, а мы пошли было вдогонку. Но только их, выходит, против нас раза в четыре больше, и мы за ними идем теперь, только чтобы узнать к ним дорогу; потом пойдем и скажем де Курси, а ежели он нам не поможет, так Фицджеральду, потому как де Курси с Фицджеральдом с недавних пор в мире, а мы теперь и не знаем даже, чьи мы.
— Но ведь свиней-то за это время, — сказал им рыцарь, — разбойники успеют съесть.
— А что еще мы можем сделать, с дюжиной-то копий? Да и то сказать, не подниматься же всей долине, не бегать по лесам, не рисковать своей шкурой ради двух несчастных чушек — да хоть бы и ради двух дюжин.
— Скажите мне, — спросил у них рыцарь, — тот старый человек, которому принадлежат эти свиньи, он что — благочестив и помыслы его чисты?
— Почище прочих будет, а если насчет благочестия, так этого хоть отбавляй, потому что каждое утро, прежде чем сесть за стол, он творит молитву святому.
— Значит, правильно будет с моей стороны, если я встану на его защиту? — сказал рыцарь. — И если станете вы вместе со мной биться с лесными этими разбойниками, я обещаю взять на себя основную часть битвы — вы же сами знаете, что человек в доспехах один стоит в бою множества таких вот бандитов, одетых только лишь в шерсть и кожу.
Вожак обернулся к своим и спросил, рискнут ли они ввязаться с разбойниками в драку; те же выказали волю вернуться поскорее домой, к своим хижинам.
— А эти ваши лесные разбойники, вероломны они и нечестивы?
— Да они только и делают, что обманывают и грабят, — сказал крестьянин, — и никто еще не видел и не слышал, чтобы они молились.
— Тогда, — сказал рыцарь, — я дам по пять крон за каждую голову, за каждого разбойника, убитого нами в бою, — и он велел вожаку указывать путь, и дальше они отправились вместе.
Чуть времени спустя дорога свернула в лес и повела их едва ли не вспять, поднимаясь вверх по лесистому склону горы. Они прошли еще немного; дорога шла прямо и сделалась очень крутой, и рыцарю пришлось спешиться и привязать коня к дереву. Они знали, что идут они верно, потому что попадались им то и дело следы востроносых башмаков, впечатанные в сырую глину, и, вперемежку с ними, раздвоенные следы свиных копытец. Потом подъем стал совсем крутым, и они поняли, что разбойники с этого места потащили свиней на себе, ибо свиных следов больше не было. Порой попадалась им длинная отметина, полоса свезенной глины — здесь свинья соскользнула с плеч, и какое-то время ее тащили волоком.
Так они шли минут двадцать, а потом, услыхавши впереди неразличимые за дальностью голоса, поняли, что нагнали воров. А потом голоса смолкли, и они поняли, что и их, в свою очередь, услышали тоже. Они пошли еще быстрей, вглядываясь на ходу в заросли по сторонам, и минут через пять один из крестьян заметил, как в орешнике мелькнула кожаная куртка.
Стрела ударилась о рыцарскую кольчугу и отскочила, а затем целый ливень стрел обрушился на них из зарослей. Они бежали, они карабкались вверх, они карабкались и снова бежали туда, где стояли между кустов разбойники, которых видно было теперь всех до единого, и луки еще дрожали у них в руках: у крестьян были одни только копья, и потому они должны были сойтись вплотную как можно быстрее.
Рыцарь бежал впереди, и сразу же сшиб с ног первого встречного разбойника, а за ним еще одного. Крестьяне крикнули все разом, и с ходу погнали разбойников перед собой, и гнали их, покуда не достигли плоской вершины горы; там они увидели пару свиней, которые рылись себе в короткой густой траве, и тогда они окружили свиней полукольцом и погнали их назад к узкой просеке; старый рыцарь шел теперь последним, сшибая наземь одного разбойника за другим.
Из крестьян никто всерьез не пострадал, ибо рыцарь и впрямь взял на себя основную часть боя, как то видно было и по кровавым прорехам на ржавой его кольчуге; и когда они добрались до начала просеки, он велел крестьянам гнать свиней обратно в долину, а он-де останется их прикрывать. Не успел он докончить фразы, как остался один, и его, ослабевшего от потери крови, неминуемо прикончили бы лесные разбойники, когда бы не ударились они, перепуганные вусмерть, бежать со всех ног.
Минул час, и никто не вернулся; рыцарь не мог уже больше стоять на страже, и пришлось ему лечь на траву. Прошло еще полчаса, просекою вышел на прогалину молоденький парнишка в странной шапке, сплошь утыканной по кругу петушиными вроде бы перьями; и принялся он ходить среди мертвых разбойников и отрезать им головы. Потом сложил головы кучей возле рыцаря и сказал:
— О великий воин, мне велели прийти к тебе и спросить с тебя деньги, которые ты обещал за эти головы: по пяти крон за штуку. Они велели еще передать тебе, что они молятся Богу и Матери Его, чтоб даровали они тебе долгую жизнь, но что они, мол, бедные крестьяне и хотели бы получить свои деньги, покуда ты не помер. Они повторяли мне это много раз подряд, все боялись, чтобы я не забыл передать тебе в точности, и обещались прибить меня, ежели я все ж таки забуду.
Рыцарь приподнялся на локте и, открывши кошель, который у него висел на поясе, отсчитал по пяти крон за голову. А было там ровным счетом тридцать голов.
— О великий воин, — сказал парень, — а еще они велели мне о тебе позаботиться, и разжечь для тебя костер, и приложить к твоим ранам эту вот мазь.
И собрал он в кучу листьев, палок и, ударивши о кремень кресалом, развел веселый костерок. Затем снял с рыцаря кольчугу и стал накладывать на раны ему целебную мазь; но делал он это неловко, как человек, который выучил каждое движенье наизусть, но что он, собственно, делает, так и не понял. Рыцарь жестом остановил его и сказал: