Уильям Шатнер – До сих пор (страница 8)

Но моей мечтой было жить в Нью-Йорке, работать в театре с величайшими актерами мира. С тех пор, как я начал работать в Стратфорде, я копил деньги, чтобы однажды переехать туда. За пару сезонов мне удалось скопить пять сотен долларов. Это было всё, что у меня имелось. Одним из хороших знакомств, что я завел в Торонто, было знакомство с Лорном Грином, известным канадским радиоведущим, которого затем нанял Гатри из-за его громоподобного голоса, чтобы играть римского сенатора, а впоследствии он прославился в «Бонанзе». Лорн был не столько актером, сколько просто замечательным человеком. И почти каждый день он и еще один актер заходили в офис местного биржевого маклера, чтобы совершить сделки. Однажды они пригласили с собой меня — и я никогда раньше не видел чего-либо подобного. Это был очень маленький офис с бегущей строкой во всю стену, показывающей взлет и падение различных ценных бумаг. Это было просто невероятно: Лорн и его товарищ заходили в комнату с небольшой суммой денег, а спустя несколько часов выходили с гораздо большей. Каждый день! Да, это точно было удивительным открытием. И ни у одного из них не было диплома по коммерции от престижного университета. Интересно, почему такому чуду меня не научили в Макгилле?

Они спекулировали на опциях с товарами. В торговле товарами ты покупаешь контракт на товар — любой, начиная от золота и кончая свиньями, — в надежде или ожиданиях, что его ценность возрастет. Чтобы купить контракт, нужно заплатить всего лишь небольшой процент от его общей стоимости. Если его цена растет, ты можешь потом продать его с прибылью. А если падает… Я не знаю, кажется, с Лорном Грином такого не случалось. Эти двое действительно делали деньги.

А у меня были мои кровные пятьсот долларов. Я берег их как зеницу ока. Я думал, что после этого сезона поеду в НьюЙорк в поисках работы актером. Держу пари, что, если бы я последовал примеру этих парней, я бы мог обернуть свои пятьсот долларов в тысячу. На эту тысячу с моей-то экономией я мог бы протянуть в Нью-Йорке довольно долгое время.

Летом 1955 года товаром повышенного спроса был уран. Очевидно, он был очень нужным материалом для атомной энергетики, поэтому естественно, что он очень ценился. Так что во вторник я пошел со своим другом Лорном и тем другим актером к маклеру и потратил все свои сбережения на фьючерскую сделку с ураном. Я будто услышал голос Бога: «Ты получишь много денег, Билл», — сказал мне Лорн Грин.

Я подумал, вот это да! Я получу кучу денег! В пятницу я пошел в офис проверить свой контракт, уран сильно упал в цене. Но когда я к вечеру добрался до театра, Лорн подошел ко мне и сказал: «У меня кое-какие новости для тебя, Билл. Плохие».

Плохие? Что с моими сбережениями?

«Сегодня вечером премьер-министр Канады выступил с речью. Канада больше не будет закупать уран, потому что они уже и так достаточно запаслись. Даже боюсь представить, что произойдет на бирже в понедельник утром».

В те выходные у нас было три спектакля. Но всё, о чём я мог думать, так это только о своих пяти сотнях долларов. В понедельник утром уран резко упал. Я спустил все свои сбережения на уран. И где-то в дальнем уголке моего разума засела мысль, что премьер-министр услышал о моих инвестициях и решил уйти с этого рынка.

Поэтому когда Гатри сказал нам, что мы поедем в НьюЙорк с «Тамерланом Великим» и поставим его в самом большом театре на Бродвее, я возликовал. Я знал — это судьба. Даже крах уранового рынка не сможет препятствовать моему попаданию в НьюЙорк. Наша постановка открылась в январе 1956 года в театре Winter Garden. Количество спектаклей было ограниченным, и сначала было намечено, что спектакли будут идти в течение двенадцати недель. Но всё оказалось еще более ограниченным; мы закрылись спустя восемь недель.

То был один из величайших сезонов в истории Бродвея. Среди спектаклей, играемых на Бродвее в 1956-м году, были «Моя прекрасная леди», «Самый счастливый парень», «Кандид» Леонарда Бернстайна, «Тётушка Мэйм» с Розалинд Расселл, «Пожнёшь бурю» с Полом Муни и «Кошка на раскалённой крыше». Среди всех этих шоу мы были единственными, у кого были красиво поставленные жестокие сражения, убийство, погромы и пытки. Поэтому в ретроспективе, наверное, можно сказать, что у нас была не совсем подходящая пьеса, но участвовать в ней было огромным удовольствием — действительно настоящая сценическая постановка. В отличие от остальных бродвейских шоу в тот сезон. Мы получили отличные отзывы. Согласно Луису Кроненбергу это был «вечер блистательного театра, прекрасной риторики, великолепного зрелища, где сцена за сценой словно представляют собой ярко освещенные полотна Делакруа».

И даже в роли второго плана я привлек к себе внимание. Впервые меня стали звать агенты. Я слышал об агентах, я знал, что они делали, но у меня никогда не было своего агента. Внезапно агенты захотели представлять меня! И я стал получать предложения от крупных киностудий о подписании долгосрочных многофильмовых контрактов, с уверениями, что я мог бы стать кинозвездой. M-G-M предложила мне пятилетний контракт с семьюстами долларов в неделю. Или, возможно, это был семилетний контракт с пятьюстами долларов в неделю. Я жил от зарплаты до зарплаты. Это была мечта любого актера.

В ночь накануне подписания того контракта я пошел на вечеринку. Актер, которого я не знал и которого, наверное, никогда больше и не увидел бы, посоветовал мне не заключать контракт. Каким-то образом это повлияло на меня. На следующее утро я сказал агенту, что решил не подписывать контракт. Именно тогда я узнал, что такое «апоплексический удар». Когда ветер дует в том направлении, мне кажется, что я всё еще слышу, как он орёт. Я действительно не мог объяснить ему, почему я передумал. Я сам не знал этого. И всё еще не знаю. Пусть я тогда и не был всеобщим любимцем Бродвея, но меня точно заприметили. Необычайный мир открывался для меня: я добрался до Бродвея, нью-йоркские обозреватели писали обо мне, звонили агенты. Я просто не хотел утратить контроль над своей карьерой прежде, чем она действительно началась. Загадочные мечты актера подавили прозаические нужды выпускника-коммерсанта Университета Макгилла.

Всё казалось возможным. Хотя должен признать, что под «всё» не подразумевался тот факт, что однажды, исполняя главную роль в телевизионном шоу, я буду заниматься любовью с надувной куклой и расхаживать в костюме розового фламинго.

Я стремился быть серьезным актером. Я отклонил все предложения и возвратился в Торонто со Стратфордским Фестивалем. Зимами в те годы я умудрялся заработать на проживание участием в радио-спектаклях Канадской вещательной компании на Джарвис-стрит, игрой крохотных ролей в первых канадских телепостановках и даже сочинением получасовых пьес для местных ТВ-станций. Во всей Канаде тогда было около тридцати профессиональных актеров, то есть имелись в виду все те мужчины и женщины, которые не занимались ничем другим, чтобы заработать себе на жизнь. Я был, возможно, одним из двадцати профессиональных актеров, живущих в Торонто. По утрам мы вставали, искали работу или даже уже работали в тот же день.

Каждая работа длилась столько, сколько длилось шоу, а затем мы начинали поиск снова. Я получал работу во вторник, работал в среду — и начинал поиск нового места в четверг. Затем в течение двух недель ждал свой чек на 35 долларов. Впервые в жизни я проживал каждый день с чувством, что вот эта работа, возможно, последняя; что после этой работы моя карьера может закончиться. К счастью, то чувство длится всего только шестьдесят лет.

Я жил в крошечной однокомнатной квартирке на последнем этаже дома с меблированными комнатами в нескольких кварталах от CBC [канадской вещательной компании]. Матрас моей кровати был фактически из веревки. Большую часть первого года пребывания в Торонто я отчаянно тосковал по дому, и ощущалось это именно тогда, когда я работал и не мог забыть, насколько я одинок. Я был моложе и менее опытен, чем большинство людей, с которыми приходилось работать, поэтому я не был частью их компании. У меня было несколько знакомых, но не было настоящих друзей.

Я жил в каморке и голодал. Мне всегда было холодно; я боялся находиться в своей комнате в одиночестве; я боялся настоящего, боялся будущего; боялся быть зарезанным ножом в спину, когда ходил по тёмным улицам. Я жил жизнью, полной страха. Я говорил себе, что такова жизнь артиста. Я не осмеливался верить, что плачу по счетам — мне это было не по карману.

В нескольких кварталах от моего дома был отель, с буфетом всё-что-вы-можете-съесть-за-два-с-половиной-доллара (канадских). И чтобы сэкономить, большинство вечеров я питался именно там. Ранним вечером это был семейный ресторан. Туда могли прийти работяги с жёнами и детьми и хорошо покушать, а затем вернуться обратно в очередь и поесть снова. Это было веселое семейное место, оглашающееся громкими голосами болтающих матерей и отцов и их вопящих детей. Оно было наполнено жизнью, а я сидел там, такой одинокий, каждый вечер и читал книгу. Я сидел так несколько часов, пока не закрывали кафетерий. Мне больше некуда было идти.

К восьми часам семьи расходились. И в лобби этого обшарпанного отеля после закрытия кафетерия открывался захудалый бар. Я перебирался в бар, и начиналась другая жизнь. Это было как второе кино на двойном сеансе. Первым шел фильм для семейного просмотра, а после перерыва — фильм для взрослых. Как только семьи уходили, появлялись проститутки. Хотя потребовалось некоторое время, прежде чем я осознал, что это был мотель, где можно было снять комнаты на час; бордель. Девицы подбирали себе кавалеров в баре и отводили их в комнаты наверх. А я сидел и смотрел на это, как до того смотрел на семьи.