Уильям Шатнер – До сих пор (страница 7)

Возможно, подходящим словом для описания того, как я себя чувствовал, будет «изумленный». Я был абсолютно невозмутим, в ударе, постигшим Дзен, наедине со сценой и зрителями. Каким-то непонятным образом это всё объединилось. Несколько лет спустя я буду сниматься у Рода Стерлинга в «Сумеречной зоне» — это место, где происходят невообразимые вещи, которым нет объяснения. Нет объяснения и моему представлению той ночью. «Что ж, снова ринемся, друзья мои, в пролом» — я будто играл эту роль годами! «Кровь разожгите, напрягите мышцы». «С ним сохранится память и о нас. О нас, о горсточке счастливцев, братьев».

Театральному актеру необходимо как минимум десять представлений перед публикой, чтобы изучить расстановку по времени, потому что реакция зрителей также включается в игру. Зрители реагируют в неожиданных местах, и ты запоминаешь, где оставить время для их реакции. Ведь ты же не хочешь начать следующую фразу, которая может оказаться ключевой в сюжете, во время их хлопков. Таким образом, аудитория становится персонажем пьесы, но ты не видишь этого персонажа до тех пор, пока не выйдешь на сцену.

За исключением той ночи. Я почерпнул от зрителей духовную силу, и она помогла мне исполнить это необъяснимое представление. Почти до самого конца, почти до последних строчек — всего несколько секунд от совершенства.

Пьеса меняет свой ход на последних сценах. После всех величественных и торжественных речей у Генриха имеется несколько игривых сцен с французской принцессой, а затем пьеса заканчивается. Я прошел через все проломы, всю кровь англичан, битву при Азенкуре, весь путь до блестящих острот с принцессой. А затем меня словно ударило.

Входит французская принцесса, а я не помню, что там дальше. И я стою на сцене перед двадцатью пятью сотнями людей, смотрящих на меня в восхищенном ожидании, а в ответ — ничего. Мёртвая тишина. Безнадежность ситуации начала доходить до меня. У меня не было ни малейшего понятия, куда идти, что делать, что говорить. Это было равносильно тому, как ты, будучи на важной деловой встрече, начинаешь представлять боссу свою жену и внезапно понимаешь, что забыл ее имя. И в тот пролом, друзья мои, влилась большая волна страха.

Я оглядел сцену с безнадежностью. За свою жизнь я встречал много тысяч людей, так что порой мне трудно вспомнить имена тех, кого я знал годами. Но пока я буду жить, я никогда не забуду Дона Черри. Дон Черри, с белыми волосами и самыми длинными светлыми ресницами, которые я когда-либо видел. Вот стояло мое спасение. Дон Черри имел фотографическую память. Он знал всю пьесу! Каждую строчку. Во время репетиций, если кто-то забывал реплику, он подсказывал. И он был всего в двенадцати футах от меня, играя мою привычную роль. И тут Генрих подходит к нему и кладет ему руку на плечо — необычная сцена в пьесе, которой не было ни раньше, ни после. Измученный король идет к своему младшему брату и опирается на него, ища поддержки. Я прильнул к нему и спросил: «Что там дальше?»

Но Дон Черри, со своей фотографической памятью, лишь тупо посмотрел на меня. Он понятия не имел. А я в этот самый момент вспомнил слова, которые должен был произносить, и продолжил игру успешно до самого конца. Мне рукоплескали стоя. Даже все актеры аплодировали. Критики полюбили спектакль, хваля мои инстинктивные и оригинальные перемещения по сцене и мою с паузами интерпретацию роли. Это был один из величайших моментов моей жизни.

Той ночью я понял, что я актер. Теперь бы только найти способ получать сотню баксов в неделю.

В Стратфорде я поднялся от эпизодических ролей и статистов до ведущего актера таких спектаклей, как «Юлий Цезарь», «Укрощение строптивой», «Венецианский купец». Во время нашего третьего сезона Гатри возродил пьесу, которую он с огромным успехом ставил в Англии, — его собственную версию «Тамерлана Великого» Кристофера Марло. Энтони Куэйлу досталась главная роль, и Гатри сказал мне: «Когда мы возьмемся за нее, ты будешь играть Узумхазана — вторую главную роль». Вторая главная роль, как оказалось, состояла в основном из переноса Энтони Куэйла по сцене в паланкине. Но, очевидно, я очень хорошо с нею справился, потому что Гатри назвал меня «самым многообещающим актером фестиваля» того года. Постановки Стратфордского театра получили такие хорошие отклики, что легендарные бродвейские продюсеры Роджер Стивенс и Роберт Уайтхед решили позвать нас в НьюЙорк.

Я всё ещё думал о себе как о маленьком еврейском мальчике из Монреаля, Билли Шатнере, который только пытается постичь всё это, — но я уже был на пути к Бродвею, Нью-Йорку, мекке серьезных актеров.

Это будет моё второе пребывание в Нью-Йорке, и на этот раз я ехал туда театральным путем. Мой первый путь был совершенно другим — я догрёб до Нью-Йорка на индейском каноэ.

Глава 2

Как пилотирование параплана вниз по реке Огайо на самую большую в мире битву по пейнтболу, или как охота с луком на бурого медведя на Аляске, или как пение «Rocket Man» на национальном ТВ — это была одна из тех величайших идей, которые попадают в категорию кажется-это-отличная-идея-на-данный-момент. В конце лета, в течение которого я работал вожатым в лагере B’nai B’rith, глава лагеря заявил, что собирается пройти на индейском военном каноэ вверх по реке Сент Лоуренс до озера Шамплейн, пересечь озеро Джордж, а затем вниз по реке Хадсон до Нью-Йорка, и пригласил шестерых из нас присоединиться к нему. Я всегда любил историю, и идея путешествия этим древним водным путем в Америку — его, должно быть, проделали и индейцы сотни лет назад — привела меня в восторг.

Я всегда любил Америку. Я полностью верил в американский миф, что президент Соединенных Штатов — великий и благородный человек; что председатель Верховного Суда дослужился до этой должности благодаря опыту, непредвзятости и мудрости; что Дж. Эдгар Гувер, глава ФБР, следит за всеми нами. Гувер носит платье? Да разве кто-то мог поверить в эту чушь?

Я помню, как был напуган заявлением сенатора Джозефа Маккарти, что коммунисты засели в Госдепартаменте, а затем осознал, что американцы прошли через столько кризисов и как-то ведь Конституция выстояла, да и страна стала только крепче. Я думал об Америке как о месте, сулящем надежду, где мечты сбываются. Я всегда хотел поехать в Америку.

Таким образом, мы всемером забрались в деревянное военное каноэ, и наше путешествие началось. Перед нами была романтическая перспектива — мы проплывем тысячу миль навстречу Америке. Но сделав несколько гребков, я спохватился — нам грести тысячу миль до Америки?

Конечно, не потребовалось много времени, чтобы романтика закончилась. За день мы ужасно устали, замерзли, нам нечего было делать, кроме как грести. Помню, как пасмурным днем я встал в каноэ посредине озера Шамплейн и попытался пописать в озеро. Шестеро парней повернулись посмотреть на меня, и я настолько засмущался, что не смог этого сделать, поэтому сел обратно. Масс-медиа любят эту историю: семь мальчишек плывут из Канады в НьюЙорк. Мы наметили остановиться в Кингстоне, штат НьюЙорк, на большом празднике, подготовленном для нас еврейским сообществом, но почти перед тем, как мы достигли цели, с парусной лодки бросили нам веревку и начали буксировать — как раз мимо Кингстона. Радушные члены комитета стояли на пристани и счастливо махали нам. Мы махали им в ответ и плыли мимо.

Ночью мы спали под открытым небом, покрытые комарами. Чтобы взятое с собой мясо не испортилось, мы тащили его позади в воде, но оно всё равно протухло, как если бы мы его оставили на солнце. Через пару дней мы думали уже только о том, как бы вылезти из этого чёртова каноэ. Наверное, именно тогда я и осознал, что я нисколько не индеец, а еврейский мальчик с мозолями на руках от всей этой гребли. Но в конце концов мы доплыли до Америки, до города Нью-Йорка, и пришвартовались у пристани на 79-й улице.

Я впервые оказался в Нью-Йорке и был наивен и простодушен для этого огромного города. Я слышал разные истории о нем и знал, что должен быть очень осторожен. Но люди были такими милыми. Я шел мимо Радио Сити Мюзик-Холла и милый человек спросил меня: «Не хотел бы ты сходить на шоу?»

Вот это да! Кто бы мог подумать, что ньюйоркцы такие дружелюбные? Он купил мне билет, мы сели, свет погас, девушки-танцовщицы вышли на сцену, и он положил руку на мое колено… Я вскочил и вылетел из театра.

Я помню, как шел по Таймс-Сквер и впервые разглядывал бродвейские театры, как был совершенно очарован их яркими огнями и кипящей вокруг жизнью. Мне так сильно хотелось быть частью всего этого. Однажды я кое с кем познакомился, мы разговорились и я поведал ему, что хочу стать актером. В итоге он сказал: «У меня есть кое-какие люди, с которыми тебе хорошо бы встретиться». Я пошел с ним в клуб, прошел в заднюю комнату. Там стоял большой прямоугольный стол, и за ним сидело около десяти человек. Когда мы зашли внутрь, он посмотрел на меня, мило улыбнулся и сказал: «Мы ждали тебя».

Я тотчас выбежал и из этой комнаты тоже. Ну и город этот НьюЙорк!

Несколько лет спустя я провел лето, путешествуя по Соединенным Штатам автостопом. После первого года обучения в Университете Макгилла мы с другом решили исследовать Америку. У нас не было денег, поэтому мы написали на плакате: «Два первокурсника знакомятся с США» и пустились в дорогу. Мы провели три месяца, ночуя в машинах и спя на траве или пляже. Наш путь лежал из Монреаля в Вашингтон, затем в Сан-Франциско, потом в Ванкувер и домой. Не было никакого страха и никаких проблем. Дорога давалась легко. Мы добрались до Санта-Барбары и легли спать на пляже, рядом с железной дорогой. Ранним утром на местной станции остановился поезд и разбудил меня. Передо мной оказался пульмановский спальный вагон, кто-то поднял шторки купе и я увидел — такое может случиться только в кино — красивую женщину, голую женщину. Ну, в моей памяти она осталась как красивая, и я точно уверен, что она была голая. Она заметила, что я смотрю на нее, закрыла шторки, а несколько минут спустя поезд тронулся. Калифорния, несомненно, удивительное место, подумал я. Я сплю на пляже и просыпаюсь, чтоб увидеть красивую голую женщину. В тот момент я решил: мне определенно нужно в Голливуд!