Уильям Шатнер – До сих пор (страница 51)

Похоже, у нас было самое высокое количество жертв по сравнению с другими телесериалами; по крайней мере, в каждом эпизоде убивали как минимум одного человека. Люди постоянно прыгали с крыши на крышу и часто падали. В одном эпизоде я надеваю защитную одежду пожарного и врываюсь в горящее здание, чтобы спасти двоих детей; в другом эпизоде я хватаюсь за подкос маленького самолета в момент взлета и вишу на нем в полете.

Я сам исполнил множество трюков. Я стал большим мастером в использовании полицейской дубинки SB24. Более того, однажды кто-то из членов съемочной команды, увидев в одной из сцен, как я обращаюсь с этой дубинкой, сказал: «О, теперь-то я понимаю, почему в отношении нее говорят „билли клаб“» (если перевести дословно, то получится «клуб Билла», а на слэнге это переводится как «полицейская дубинка»). Ну ладно, может быть, и не говорят, и я это всё выдумал. Хотя такое, несомненно, можно услышать. За тридцать лет моя карьера продвинулась от меча к дубинке. На самом деле, движения на удивление похожи. Оба оружия использовались для блокировки ударов, атаки, удержания противника на расстоянии и повержения врага. Инструктор-полицейский обучил меня управляться с нею должным образом. Я мог вертеть этой дубинкой и… аай! Весьма болезненные воспоминания. Безусловно, я должен был выяснить, какова она в действии, и, как знает каждый офицер: когда ты попадаешь по себе, то это очень неплохой способ понять, как лучше ее использовать.

Снимаясь в шоу, я стал восхищаться полицейскими. В большинстве случаев это трудная и неблагодарная работа. Это тонкая голубая линия, которая удерживает цивилизованный мир от анархии. Вот почему плохой полицейский — это подрыв не только полицейских сил, но и всей демократии. Людям, работающим в правоохранительных органах, действительно нравилось шоу. Временами они пытались рассказать мне о своей работе, как много она для них значит, как она трудна. По каким-то причинам они чувствовали, что могут довериться мне, что я пойму. Возможно, они просто хотели удостовериться, что мы всё понимаем правильно. Но несколько раз офицеры признавались мне, что в некоторых случаях могли бы закрыть глаза и просто сойти с дороги. Они предпочли бы не вмешиваться, зачастую потому, что не хотят преследовать людей, нарушающих законы, с которыми они не согласны. Один офицер, в частности, рассказал мне о дилемме, с которой столкнулся во время пресечения сделки с наркотиками. Стоило ли рисковать своей жизнью, чтобы спасти наркоторговца? Они хотели, чтобы я в полной мере понял проблемы, с которыми они каждый день сталкиваются на улицах.

Однажды поздним пятничным вечером, когда меня везли домой со съемок в Лос-Анджелесе, я собственными глазами увидел их работу. Мы уже почти собрались повернуть, когда я выглянул в окно машины и заметил двух мужчин и полицейского напротив. Все трое были в полусогнутом положении, рука полицейского рядом с пистолетом. Коп и два негодяя, прямо кадр из кино! В таком виде эта картина и застыла в моей памяти. Машина свернула за угол, унося меня прочь, так и не дав узнать, чем и как это кончилось. Но та сцена очень точно изобразила для меня работу полицейских.

И только однажды мне довелось соприкоснуться с реальностью их работы. Я был одет в униформу — конечно, для меня это был костюм — и переходил улицу, когда в джип, остановившийся на светофоре, кто-то въехал сзади. Джип не получил никаких повреждений, зато у машины, что врезалась в него, был раздавлен капот. Оба водителя выскочили из машин. Я прекрасно понимал, что сейчас произойдет — в лучшем случае, знаменитая калифорнийская пробка. Я не знаю, что меня дёрнуло, но решил вмешаться. Я…

… стартрековские носовые платки, полотенца, адресные книжки, камеры, коврики для ног, наборы для пикника, включая бумажные тарелки и чашки, телефонные карточки, переносные электронные игры, стерео-наушники, лазерные диски, очки, школьные принадлежности, бортовые журналы, сертификаты, медальоны…

… видел, что у джипа не было повреждений, поэтому с напором сказал водителю: «Тебе не причинили вред, так что лезь обратно в машину и кати. Живей». И он послушался. Я уверен, что он не узнал меня. Я повернулся к другому водителю: «Это твоя вина. И у тебя тут кое-какие повреждения. Давай-ка, отведи свою машину в сторону, а то ты никому не даешь проехать». Он тоже влез обратно в машину и сделал, как я сказал. И в это самое мгновение я оценил силу формы. Это был необыкновенный и познавательный опыт.

Полицейские любили меня. А еще меня всегда поражало, как часто люди приписывают актеру те же самые философские взгляды, которые имеет персонаж, которого он играет; и Хукер не стал исключением. Многие считали, что я и в личной жизни такой же консерватор, как и мой герой. Я всегда старался держать свои философские и политические взгляды при себе, частично потому, что, являясь канадским гражданином, я ощущал себя в Америке гостем и, будучи вежливым, не чувствовал за собой право здесь громко кричать о своих убеждениях. Но я не говорю на эсперанто, я никогда не завоевывал Месопотамию, никогда не пользовался транспортатором и я не Томас Джефферсон Хукер. Однако это не мешало полицейским думать, что я похож на них, что в итоге привело к одной необычной ситуации.

Несколько офицеров однажды зашли к нам на съемки и спросили, не слышал ли я когда-нибудь о Бо Гритце. Нет. Бо Гритц, как выяснилось, был весьма известным вьетнамским ветераном, который считал, что северные вьетнамцы держат в плену американских военных, пропавших без вести, и посвятил свою жизнь их поиску и спасению. Он там был и смог вернуться. Я немного почитал про него и понял, что там есть удивительная история. «Я бы очень хотел с ним встретиться», — сказал я полицейским.

Примерно неделю спустя я встретился с Бо Гритцем. Величайшим американским героем Вьетнамской войны. Он сказал мне: «Единственный путь, который помог мне выжить, это выбор тропы смерти. Все остальные хотели жить. И те, кто хотели жить, совершили такое, что в итоге погубило их. А я сказал себе: мне всё равно, выживу я или умру. Если мне тут суждено умереть, значит, здесь я и умру. Таково мое решение. Я боец».

Ого! Он рассказал мне подробно о создании поисковой группы «отряд Дельта», плавании через реку Меконг и о том, как он незамеченным пробрался во Вьетнам.

Ого! На фотографиях разведки были видны длинные и короткие тени как раз в том месте, где предположительно находился лагерь военнопленных. Короткие тени, должно быть, принадлежали азиатам, а длинные — возможно, американским пленникам. Гритц быстро и с бесстрашием пересек джунгли и добрался до места. Но когда он, наконец, попал туда, там никого не было. Поэтому он вернулся той же тропой и снова переплыл реку. «Мы знаем, что пленники там, Билл», — сказал он, добавив, что эта история у него даже записана.

Ого! Какая невероятная история, подумал я. И как выяснилось, она и была невероятная. Просто тогда я этого не знал. И сказал ему: «Бо, я хочу рассказать твою историю. Она очень актуальна».

Он согласился и ответил, что будет рад, если я расскажу эту историю, при условии, что заплачу за нее. В «Парамаунт» у меня был фонд, выделенный мне на собственное усмотрение. Фонд позволял мне покупать права на сюжеты, которые, как я полагал, могли бы превратиться в хорошие фильмы. И это был один из них. Тут и приключения, и боевые действия, и самая благородная цель, которую только можно вообразить — спасение американских военнопленных. В итоге мы сошлись на десяти тысячах долларов. Я дал ему чек и попросил рукопись. «Я дам тебе рукопись на следующей неделе», — пообещал он.

Мда… Чек был обналичен, и Гритц исчез. Я больше его не видел и не слышал. Однако несколько месяцев спустя на меня обрушились СМИ. Оказалось, что Гритц, похоже, использовал деньги, полученные от меня, так же, как и тридцать тысяч долларов, заплаченные ему Клинтом Иствудом за те же самые права, чтобы организовать секретную миссию в Лаос и попытаться спасти американских пленных. Но миссия обернулась настоящей катастрофой: Гритца арестовали почти сразу же после проникновения в Лаос, когда партизанский лидер, с которым Гритц намеривался встретиться, объявился пьяным и невооруженным. Каким-то образом журналисты решили, что Клинт Иствуд и я финансировали секретную миссию — хотя Клинт заплатил намного больше, чем я.

С тех пор я не слышал о Бо Гритце. А сама ситуация меня очень расстраивала. В мои намерения не входило быть замешанным в чем-то настолько скандальном. Я всего лишь хотел рассказать героическую историю — а она оказалась неправдой. Это была ужасная ситуация — так много семей, в которых мужья и сыновья пропали без вести во Вьетнаме, обрели надежду, подаренную им Бо Гритцем. И я не знал, что было правдой, а что вымыслом, но мне не хотелось, что бы семьи лелеяли напрасные надежды о том, что солдаты, которых они любят, все еще где-то там живы. В конечном счете репортеры погнались за Клинтом Иствудом — я ведь упомянул, что он дал Гритцу 30 000 долларов? — и оставили меня в покое. В последний раз я услышал его имя в 1992 году, когда он баллотировался в президенты Соединенных Штатов с лозунгом: «Бог, Оружие, и Гритц». Но нет, я не поддержал его кампанию.