Уильям Шатнер – До сих пор (страница 11)

Одной из причин, почему я пользовался спросом, было то, что я очень быстро заучивал слова. Годы в Канаде, когда мы каждую неделю ставили новую пьесу, не прошли даром. Только однажды у меня действительно была проблема. Я работал в двухсерийном эпизоде «Никакой смертельной медицины» (No Deadly Medicine) для «Студии Один», в котором играл доктора, пытающегося спасти репутацию пожилого врача, больше не способного к оказанию безопасной медицинской помощи. Ли Джей Кобб играл того пожилого врача. Когда-то Кобб был, возможно, самым уважаемым актером в Америке. Он исполнял главную роль в оригинальной постановке «В ожидании Лефти», той пьесе, в которой и я как-то участвовал, играя в зале для митингов коммунистической организации. Он создал образ Вилли Лома в бродвейской постановке «Смерть коммивояжера» (Death of a Salesman). И он был номинирован на «Оскар» за роль второго плана в фильме «В порту» (On the Waterfront). Каждый серьезный актер трепетал перед ним. И вот я играю вместе с ним главную роль. Это была очень важная роль в моей карьере. И тот факт, что Ли Джей Кобб принимал участие в этом двухсерийном телеэпизоде, сделал это поистине знаменательным событием, и мы знали, что у нас будет огромная зрительская аудитория. В одной из сцен мне нужно было просто пройти по съемочной площадке. Я сделал три шага и внезапно вспомнил слова Бэзила Ретбоуна «от тридцати до пятидесяти миллионов человек смотрят…». И это ошарашило меня: от тридцати до пятидесяти миллионов человек смотрят, как я иду!

На то, как я иду, смотрит намного больше народу, чем видело Юлия Цезаря за всю его жизнь. На то, как я иду, смотрит больше человек, чем общее население большинства стран в мире. И я лихорадочно начал анализировать: а как я иду? Не иду ли я слишком быстро? Не слишком ли длинны мои шаги? Выглядит ли это естественным? Иду ли я так, как хожу в обычной жизни? Я играю, будто иду, или я иду, будто играю? Я почувствовал, как напряглись ноги. Я не мог поверить, что мне стало страшно на сцене. Ходьба, возможно, — одно из самых естественных движений, а я вот не могу вспомнить, как ходить, чтобы это выглядело натурально. Кажется, мне потребовалось около восьми шагов, чтобы пересечь пространство, но это были самые длинные восемь шагов в моей жизни.

Много лет спустя я буду рассказчиком в серии документальных фильмов под названием «Голос планеты», ради которых мне пришлось объехать вокруг света. Для получения нескольких великолепных кадров меня с вертолета высадили на верхушку ледника высотой в двадцать тысяч футов и оставили там одного. «Не двигайся, — предупредил меня продюсер. — Тут где-нибудь может быть расщелина, покрытая снегом. Ты можешь в нее угодить — и об этом никто и не узнает».

«Не волнуйтесь, — заверил я его, — я не собираюсь двигаться». Двигаться? Я даже не был уверен, стоит ли глубоко дышать. Задумка была такова, что вертолет будет медленно подниматься к вершине ледника и внезапно тут появится человек — единственное живое существо во всем этом обширном море снега. Это была отличная идея — до тех пор, пока вертолет не улетел и не оставил меня там одного. Никогда в жизни я не чувствовал такого одиночества. И это чувство было абсолютно необъяснимо. Я напоминал себе, что скоро вертолет вернется, и заберет меня отсюда, и я буду со своими друзьями, и мы спустимся в деревню, и будем есть, пить, смеяться и радоваться тому, какие чудесные кадры мы отсняли. Но когда я посмотрел вниз, то увидел, что вертолет оставил на снегу два глубоких следа от посадочных подножек, что, несомненно, испортит нам все кадры. Мне бы передвинуться хотя бы на несколько футов, решил я.

Я переступал по нескольку дюймов за раз — маленькие, осторожные шажки — проверяя снег до того, как перенести центр тяжести. Потребовалось как минимум десять минут, чтобы подвинуться на двадцать футов.

И вот именно так я чувствовал себя, идя по площадке во время съемок эпизода «Студии Один».

Это было необычное время, мы создавали телепередачи еженедельно. Единственное правило — что нет никаких правил, ты можешь делать всё, лишь бы это сходило с рук. Большинство телестудий были преобразованными театрами, и кроме того, мы много снимали и на городских улицах. Это походило на действия по инстинкту, а не по инструкциям. У нас не было трейлеров, мы меняли костюмы в туалетах ресторанов и даже телефонных будках. Мы мёрзли зимой и парились летом. Каких только проблем у нас не было! Например, я снимался в «Студии Один»; съемки проходили на центральной улице города и по сценарию требовалось, чтобы я натолкнулся на кое-кого, потом у нас с ним завяжется драка, в итоге он упадет, разобьёт голову и умрёт. Тогда не было таких вещей, как разрешение на перекрытие улиц; у тебя есть камера, выходи на улицу и снимай сцену, используя имеющийся свет. Было важно снимать прохожих только со спины, чтобы продюсерам потом не пришлось подписывать с ними контракты, поэтому основное время нам приходилось идти против потока. И вот я налетаю на другого актера, начинаю драку и внезапно чувствую, как люди хватают меня и пытаются нас разнять. Что я мог им сказать? Мы дерёмся не по-настоящему, но только, пожалуйста, дайте мне убить его?

Еженедельно я работал с такими легендарными личностями, как Альфред Хитчкок, Ли Джей Кобб, Реймонд Мэсси, Ральф Беллами и даже Билли Барти, а также и с талантливыми молодыми актерами, чья карьера только начиналась. Среди них были Ли Марвин, Джек Клагман, Пол Ньюман и Стив Маккуин. Я работал со Стивом Маккуином в классической юридической драме под названием «Защитники» для «Студии Один». Ральф Беллами и я играли отца и сына, адвокатов, защищающих в суде Маккуина, обвиненного в убийстве. Под конец я использовал некий судебный трюк, одурачив единственного свидетеля, подсадив двойника Маккуина в секцию для зрителей, чем и позволил ему уйти от наказания — к великой гордости моего отца. Я помню, что смотрел на Маккуина и думал: ну и ну! он вообще ничего не делает. Невнятно бормочет там чего-то; и только позже я понял, как прекрасно он умеет ничего не делать. Это был какой-то особый внутренний язык, что даже камера, казалось, подняла свои любопытные глаза. Из кажущегося нечегонеделания он сотворил уникальную форму реальности.

Шоу так хорошо приняли, что Си-Би-Эс решила развить его в сериал, предложив главные роли мне и Беллами. Мы оба отказались. Я был слишком сообразительным, чтобы попасться в эту ловушку. Серьезные актеры не снимаются в телесериалах. И вместо нас там сыграли Э.Г. Маршалл и Роберт Рид. Сериал теперь считается одной из лучших судебных драм в истории ТВ. Среди молодых актеров, принявших в нем участие, были Роберт Редфорд, Дастин Хоффман, Джин Хэкман, Джеймс Эрл Джонс, Мартин Шин и Оззи Дэвис.

Кроме того, я отклонил и ряд рекламных предложений, по той же причине: серьезный актер не снимается в рекламе. Я не мог представить, чтобы зрители приняли актера в драматической роли после того, как увидят его продающим сигареты или стиральный порошок. Серьезный актер не должен переходить черту. Я был твёрд, как скала, я не буду продавать стиральный порошок.

Я стал одним из ведущих актеров на телевидении, хотя были роли, которых я хотел и не получил. Но всё было волшебно. Я полюбил работать вживую на телевидении. Там чувствовались неописуемое волнение и энергия, которые приходят от осознания того, что у тебя есть всего одна возможность сделать своё дело в совершенстве. Никаких пересъёмок, никаких дублей. Камеры, которые мы использовали, были очень большими, с огромным количеством горячих ламп и трубок внутри, и поэтому для охлаждения в камерах стояли маленькие вентиляторы. Охлаждая, они издавали тихий звук «вууууууууууушшшшшшшш». Если встать поближе к камерам и прислушаться, то кажется, что они урчат. Позади камеры находился оператор, но чаще всего его не было видно за камерой, и создавалось впечатление, что она движется сама по себе. Однажды я видел, как две камеры на операторских тележках Долли сорвались с креплений. Они ринулись навстречу друг другу, столкнулись и повалились, как огромные доисторические животные.

А когда на них загорался красный огонёк, то казалось, что они живые. Следят за тобой, следуют за тобой. И если мне нужно было вступить в игру в середине сцены, то я стоял и ждал рядом с камерой, чувствуя ее тепло, слыша ее урчание. Я любил ту камеру, ее можно было погладить, почувствовать, и она никогда не пугала меня.

Я получал отзывы, о которых мечтает каждый актер. Про «Студию Один» Variety восхищалась: «Ли Джей Кобб и Уильям Шатнер оба были великолепны». После того как я сыграл фанатика и лидера толпы суда Линча в «Театре 90» (Playhouse 90), «НьюЙорк Таймс» писала: «…воплощение ненависти и слепой физической страсти, внимание Шатнера к деталям в создании картины невежественной и злой силы было замечательно… Две превосходные работы Рода Стайгера и Уильяма Шатнера в данном сезоне». Variety описала мое представление в «Стальном часе Соединенных Штатов» так: «Эмоциональный… [Шатнер] незабываем в роли молодого священника».

Единственная проблема, которая существовала в моей жизни, — Глория. Я становился звездой; она оставалась моей женой. А для актера роль жены звезды — не самая лучшая роль. Она играла, но не так часто, как я, и в маленьких ролях. Но наконец ее пригласили на прослушивание на роль, для которой она была создана. Казалось, что роль была написана специально для нее. Это была та роль, которая могла бы упрочить ее положение, но она не получила ее. Это было сокрушительно; самая худшая вещь, какая только может произойти с человеком с такой чувствительной натурой. Это самая отвратительная сторона актерской жизни: от эйфории возможностей к отчаянию реальности. Мне было очень сложно наслаждаться своей карьерой, когда каждый мой успех отзывался у нее в мозгу болью от ее неуспеха. Эта красивая женщина, имеющая огромный потенциал, просто не получала возможности работать. Она была ужасно расстроена. Каждая моя удача, казалось, увеличивает ее неудачи. У меня всегда было такое чувство, что лучше вообще не говорить о том, что было сегодня на репетициях, или даже вообще не упоминать о получении роли. Таким образом, я играл целый день на работе, а потом ехал домой в Квинс и играл уже совсем другую роль.