Уильям Шатнер – До сих пор (страница 13)

Но что я действительно не знал: как поставить себя на место другого человека, а еще хуже — женщины. Я всегда считал себя отзывчивым, любящим и добрым. Но я никогда не считал себя неправым. Мне понадобилось четыре брака, чтобы осознать ту роль, которую надо играть в супружестве, и научиться ее играть.

Я старался не кричать на Глорию в ответ, но, в конечном счете, стал позволять себе немного, а потом вдруг ловил себя на мысли, что уже ору вовсю. Послушайте, я могу орать, я могу орать так же громко, как и она. Вас это удивляет? Удивлялся и я. Но что я точно знал и чему точно верил, что если ты по-настоящему любишь другого человека, ты не можешь кричать на него так, как это делал я. Что далее вело к неизбежной и опасной мысли: а может быть, тут уже нет никакой любви?

Даже после первой главной роли в кино я продолжал считать себя театральным актером. Кино и телевидение были тем, чем театральный актер занимается в перерывах между великими ролями. Поэтому когда я отправился на прослушивание на главную мужскую роль в новой пьесе, написанной Полом Озборном и продюсируемой Дэвидом Мерриком, под режиссурой Джошуа Логана, мне очень хотелось получить эту роль. Я помню не так много прослушиваний, но это прослушивание я не забуду никогда. К тому времени, как я вернулся в НьюЙорк, я выучил весь сценарий, я знал все свои реплики. И когда я начал произносить слова, я театральным жестом выбросил сценарий и продолжил.

Джош Логан позже сказал мне: «Благодаря этому ты и получил роль. У тебя было то щегольство, заносчивость, бравада, которые идеально вписываются в характер героя».

«Мир Сьюзи Вонг» было тем шоу, которое должно было сделать меня звездой! Меррик, Озборн, Логан и Шатнер — именно то, что надо. Но у меня была проблема. Я был связан контрактом с M-G-M. Перед тем, как дать мне роль в «Братьях Карамазовых», студия настояла, чтобы я подписал многофильмовый контракт. Если бы та картина сделала меня звездой, они хотели бы иметь на меня права. И я не знал, как мне избавиться от того контракта.

К счастью, первые из многочисленных проектов, что обещали сделать из меня звезду, звездой меня не сделали. А годом ранее, впервые в своей истории, M-G-M потеряла деньги и фактически пыталась избавиться от своих контрактов с актерами. И если они позволили уйти таким актерам, как Пол Ньюман, то, разумеется, они не будут биться, чтобы удержать Уильяма Шатнера. Подозреваю, что, когда я официально попросил освободить меня от контракта, руководители студии запрыгали от счастья.

Кен Голливуд даже не махнул на прощание. Но мне было всё равно — я снова ехал в НьюЙорк, чтобы стать звездой.

ГЛАВА 3

Несколько раз я бывал на волосок от смерти. Я охотился на бурого медведя, одного из самых свирепых животных, вооруженный всего лишь луком и стрелой. Я стал лучником, пока мы снимали «Александра Великого». Мне нравилась стрельба из лука; я упивался красотой изогнутого лука и отлично сбалансированной стрелой. Поражение цели с помощью сделанной вручную стрелы — это настоящее искусство. Я достаточно напрактиковался и стал довольно искусен в этом деле. Я охотился на оленя и кабана, так что когда представители телешоу «Американские спортсмены» предложили мне поохотиться с луком на бурого медведя на Аляске, я подумал, что это будет захватывающее приключение.

Я не представлял, во что ввязываюсь. Где-то в уголке моего разума таилась мысль, что я не пострадаю, ведь только каскадеры получают травмы. Наверное, я начал понимать, что это не совсем так, когда мы сходили с самолета в Анкоридже (Аляска) и наблюдали, как из маленького самолета вынесли на носилках двух мужчин и быстро погрузили в машину «скорой помощи», которая тут же умчалась с ревущими сиренами. Я спросил конвоира, что это было, и он мрачно ответил: «Их растерзал гризли». Кто-то еще мне рассказывал о большом бараке из гофрированного железа времен Второй мировой войны, вся задняя стена которого была завешена шкурой гигантского гризли. И я слышал истории об индейской деревне, уничтоженной бешеным гризли, убившим двенадцать человек. Медведь-гризли — невероятно сильное животное. На короткой дистанции он быстрее скаковой лошади, одним ударом лапы он может сломать спину северному оленю, а когда ему угрожают, он атакует.

Бурый медведь еще крупнее и свирепее, чем гризли. Бурый медведь достигает роста девяти футов и может весить более тысячи фунтов. У меня же были лук и стрела.

Мы полетели к Алеутским островам. По сути, это было более сложное и опасное дело, чем просто охота; и я только что сам видел результаты такой охоты — их вынесли на носилках из самолета. Вот для телевидения это была охота, имея в виду, что операторская команда должна следовать строго позади меня и сделать последовательный ряд кинокадров за один раз. «Поражение с одного раза» — так мы это назвали. Если зрители не увидят, как моя стрела поражает медведя, они могут заподозрить, что это монтаж, — подумали мы. Помимо меня наша команда состояла из двух кинооператоров и профессионального гида, вооруженного мощной винтовкой.

Десять дней мы жили в лачуге на берегу речки, и этого времени было более чем достаточно, чтобы я начал подвергать сомнению всю эту затею. Неужели есть что-то более ужасающее, чем сама мысль о гигантском существе, пожирающем тебя живьём? Не ударяя тебя сходу насмерть, не начиная с твоего горла, а разрывая твое нутро огромными когтями, пока ты еще в сознании. Медведи убивают, вырывая твои внутренности; ты не умираешь тотчас же. У меня начались кошмары. Мне снилось, что я не знаю, как реагировать в тот момент, когда животное разозлилось и смотрит на меня, а мне нужно стрелять. Один выстрел, у меня только один выстрел. Там не было каскадеров, не было дублей, только я, вооруженный луком и одной стрелой. Это было сумасшествие. И тот медведь не знал, что я всего лишь актер.

«Что я здесь делаю?» — спрашивал я себя каждый день. В итоге, спустя десять дней нам передали по радио, что в нашем направлении идет медведь. Его заприметили с аэроплана, что было против правил, но это ведь американское телевидение. Мы ждали у речки. Противоположный берег реки был покрыт полосой деревьев и кустарника, а позади — бесконечная тундра. Мы старались много не разговаривать, и думаю, что остальные члены команды нервничали не меньше меня.

Была поздняя осень. Я был одет в пухлую парку. Мне никогда не приходилось стрелять из лука в такой одежде — я чувствовал себя неуклюже. Пока мы ждали, гид указал на низкую поросль с густой ежевикой. Медведь пробирался понизу, скрытый зарослями. Я не видел его. Между деревьями был просвет, и тут он появился. «Вот что он собирается сделать, — прошептал гид. — Он подойдет ближе к деревьям, станет на краю на задние лапы и будет озираться. Если он нас не заметит и не учует, он опустится на все лапы и пойдет в нашу сторону. Если он поймёт, что мы тут, он побежит в тундру, на открытое пространство».

Меня затрясло. Один выстрел. Я актер, я актер. Наконец зверь вышел на открытую местность и встал. Это было самое великолепное и ужасающее существо, что я когда-либо видел; он казался почти доисторическим. Он был в сорока ярдах от нас, и только в этот момент я оценил то опасное положение, в которое себя поставил. И только потом я осознал весь ужас.

Он опустился на все лапы и пошел в нашу сторону. Но вместо того, чтобы пойти вдоль речки, он спустился в ее русло, которое было на два фута ниже уровня земли. Я видел, как его спина перемещалась по диагонали на уровне горизонта. Абсолютно инстинктивно — разумеется, я совершенно об этом не думал, — я выскочил на открытое пространство и побежал к медведю. Операторы бежали позади меня. Я прицелился. Медведь развернулся от меня под прямым углом, представляя собой уже более узкую мишень, но я на бегу поднял лук и пустил стрелу. Я следил взглядом за ее полётом, как если бы она двигалась на транспортёре. Казалось, что она летит точно в медведя. Но медведь продолжал бежать; он повернул и скрылся в деревьях.

Мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять, что мы находимся всего в двадцати-тридцати ярдах от раненого животного. Мы не знали, что он там делает. Гид поднял винтовку и несколько раз выстрелил, ожидая, что медведь выскочит из лесополосы прямо на нас. Даже сквозь густую листву мы услышали, как он с треском повалился, а затем всё стихло. Гид так спокойно, как будто мы были не на ТВ-шоу, а в фильме, сказал: «Нам попался какой-то неправильный медведь». Никто не шевельнулся; мы поняли, что на нас набрёл доведённый до отчаяния зверь.

Мы сели там же, где стояли, ожидая в полнейшей тишине, нарушаемой только биением моего сердца. В отличие от пули, убивающей ударом, стрела имеет три-четыре лезвия и убивает порезом, так что подстреленное животное падает и истекает кровью до смерти.

Раненое животное ждет, чтобы атаковать. Мы выждали полчаса, а затем гид пошел в лесок в поисках этого медведя. Операторы пошли за ним. Они обнаружили мёртвого зверя в кустарнике. В солнечном свете по его гигантской спине плясали тени, и медведь казался еще живым и страшным. Мы ткнули его — убедиться, что он действительно мертв.

И в тот момент во мне что-то изменилось — из охотника я превратился в того, кто, поймав муху, выпускает ее в окно. Я больше ни разу не выстрелил в живое существо. Глядя на это величественное животное, я осознал поразительную глупость того, что я только что сделал, и это повергло меня в шок. Я понял, что уничтожить чью-то жизнь — значит уничтожить частицу себя. Это тщеславие, этот идиотизм… И пока я смотрел на медведя, я понял, что тут нет ничего общего с отвагой.