Уильям Марч – Дурная кровь (страница 15)

Молодая женщина опустила голову и вцепилась в подлокотники кресла, потому что разум грызли мыши отчаяния и чувства вины. Она встала и объявила, что ей пора домой. Почти пять часов, скоро с детской площадки должна вернуться Рода. Кристин крикнула Монике, что уходит, и миссис Бридлав, оставив подруг в библиотеке, немедленно вернулась в гостиную.

– Такому очаровательному созданию, как вы, не страшно жить на первом этаже без мужчины в доме, который в случае чего защитит вас? – спросил Реджи.

– Не совсем на первом, – возразила Моника. – Если вы заметили, у нас высокое крыльцо. А под квартирами находится огромный подвальный этаж, бо́льшая часть которого возвышается над землей. Так что окна Кристин расположены футах в десяти от земли.

– Я совсем не боюсь, – сказала миссис Пенмарк. – Кеннет купил мне пистолет, и я, между прочим, умею с ним обращаться. – Она улыбнулась. – Меня удивило, что здесь пистолет может иметь кто угодно. В Нью-Йорке владение оружием – один из самых страшных грехов, какие только возможны.

– У вас должно быть разрешение, – заметил Эмори. – То есть оно должно быть у всех, кроме злодея, который в вас стреляет. Теперь наш штат более цивилизован: отныне мы тоже считаем, что жертве нужно дать шанс.

Миссис Пенмарк вернулась к себе и отрешенно застыла посреди квартиры. Она продолжала мысленно твердить себе, точно отрицание служило спасительным заклинанием: «Все хорошо. Беспокоиться абсолютно не о чем. Я, как обычно, сгущаю краски. Не стоит глупить». В комнатах, выходивших окнами на восток, уже темнело, и Кристин включила свет, размышляя: «Мама, бывало, со смехом замечала, что я способна без особых усилий сотворить из мухи слона. Помню, однажды в лондонском отеле мама, разговаривая с какими-то знакомыми, обняла меня за тощие плечики (она всегда была очень ласковой и нежной) и сказала: “Кристин тревожится по самым странным поводам!..” Сейчас я уже забыла, о чем шла речь, но в то время, конечно, знала».

Миссис Пенмарк побродила по дому, машинально занимаясь обычными вечерними делами, а потом, неподвижно замерев посреди гостиной, упрямо тряхнула головой: «Нет никаких оснований полагать, что Рода имеет отношение к смерти маленького Клода Дейгла. Веские улики против нее отсутствуют. Непонятно, почему я так дергаюсь. Можно подумать, что я лишь по собственной глупости пытаюсь состряпать обвинение против родной дочери…» Кристин внезапно села, словно от слабости уже не могла стоять, и уронила голову на подлокотник кресла: в памяти против воли вновь всплыл тот давний случай с его таинственной подоплекой, о котором она решила никогда не вспоминать, ибо так и не смогла заставить себя взглянуть правде в лицо. О нет! Из хрупкого состояния покоя, которого она с таким трудом достигла, ее грубо вырвала отнюдь не только необъяснимая смерть маленького мальчика. Ведь до этого случая была еще одна в высшей степени странная и равным образом необъяснимая смерть, тоже связанная с ее дочерью – единственной очевидицей события. Каждое из этих происшествий по отдельности, вероятно, можно было бы сбросить со счетов, как один из прискорбных, но рядовых несчастных случаев, которые порой омрачают жизнь любого человека. Но если эти два происшествия, учитывая загадочное сходство обстоятельств, рассматривать в совокупности, они производят куда более сильное впечатление и не поддаются обычному логическому объяснению…

Та, первая, смерть случилась в Балтиморе больше года назад, когда Роде было всего семь лет. По соседству, в одном доме с Пенмарками, жила старенькая миссис Клара Пост со своей вдо́вой дочерью Эдной. Почтенная дама необычайно привязалась к Роде (странно, думала теперь миссис Пенмарк, что пожилые люди так восхищаются Родой, тогда как ровесники терпеть ее не могут), и, возвращаясь из школы домой, девочка частенько заглядывала в гости к своей дряхлой приятельнице. Миссис Пост, который было хорошо за восемьдесят, уже понемногу впадала в детство и обожала показывать ребенку свои сокровища. Из всех безделушек она особенно ценила маленький хрустальный шарик, наполненный прозрачной жидкостью, в которой плавали сверкающие осколки опалов, и одно движение запястья составляло из них яркие разнообразные узоры. К вершине шарика было приделано маленькое золотое колечко, как у миниатюрной коновязи; старушка пропустила сквозь него черную ленту, чтобы носить опаловый кулон на груди.

Миссис Пост частенько говаривала, что, когда ей не спится, она любуется переливчатым шариком и разглядывает бесчисленные картинки, которые складываются из плавающих опалов. Ее дочь Эдна, болтая с соседками, качала головой: «Мама воображает, что в опалах может увидеть свое детство. Я ее не разубеждаю. Напротив, стараюсь по мере сил уступать ей. Теперь у нее немного развлечений».

Рода тоже восхищалась плавающими опалами, и, когда она приходила к старушке, та порой брала шар со столика рядом со своим креслом и говорила: «Ну разве не прелесть, а, деточка? Бьюсь об заклад, ты не против его заполучить». Рода с готовностью соглашалась, а миссис Пост тихо смеялась и добавляла: «Когда-нибудь он достанется тебе, мой ангел. Торжественно клянусь, что завещаю его тебе. Эдна, ты слышала, что я сказала, не так ли?»

«Да, мама, слышала».

А пожилая леди, коварно посмеиваясь, добавляла: «Но не обольщайся раньше времени, деточка, ведь я пока не собираюсь умирать. У нас в семье все долгожители, не так ли, Эдна?»

«Да, мама, конечно. Но я считаю, что ты проживешь даже дольше остальных».

Старушка довольно улыбалась и сообщала: «Мой дорогой отец дотянул до девяноста трех лет, да и тогда не умер бы, если бы его не задавило деревом».

«Знаю, – говорила Рода, – вы мне рассказывали».

«Мама побила папин рекорд, – продолжала почтенная дама, – и скончалась в девяносто семь лет. Многие утверждают, что жить бы ей и по сей день, если б она не промочила ноги в тот холодный вечер, когда отправилась навестить Пендлтонов, после чего слегла с воспалением легких».

И вот однажды под вечер, когда Эдна ушла за продуктами, а миссис Пост и Рода остались вдвоем, старушка каким-то образом свалилась с винтовой черной лестницы и сломала шею. Когда Эдна вернулась, Рода встретила ее на пороге и сообщила новость. У нее имелось невинное и вполне правдоподобное объяснение случившемуся: пожилая дама услышала, как на площадке черной лестницы жалобно мяукает котенок. Она решила выйти и узнать, что случилось, а девочка последовала за ней. Там миссис Пост не рассчитала расстояние, оступилась и, миновав пять пролетов, свалилась в маленький цементированный внутренний дворик. Рода показала, где лежит старушка, и миссис Пенмарк присоединилась к соседям, столпившимся над телом, как раз в тот момент, когда ее дочь в очередной раз рассказывала о несчастье.

Эдна вперила в ребенка странный пристальный взгляд и заметила: «Мама терпеть не могла кошек. Она всю жизнь их боялась. Даже если бы на лестничной клетке собрались все балтиморские котята, она бы к ним не вышла».

Рода широко раскрыла глаза от удивления. «Но она вышла, миссис Эдна. Миссис Клара вышла, чтобы посмотреть, что с котенком, как я и говорила».

«Где же котенок сейчас?» – спросила Эдна.

«Убежал, – охотно сообщила Рода. – Я видела, как он спрыгивал по ступенькам. Такой маленький серый котенок с белыми лапками. – Затем, внезапно встревожившись, девочка потянула Эдну за рукав: – Миссис Клара обещала, что после ее смерти маленький хрустальный шарик достанется мне. Теперь он мой, правда?»

Миссис Пенмарк воскликнула: «Рода! Рода! Как ты можешь?»

«Но ведь она обещала, мама, – терпеливо напомнила ей дочь. – Она обещала шарик мне. Мисс Эдна тоже слышала».

Соседка вновь посмотрела на ребенка странным взглядом и подтвердила: «Да, обещала. Теперь он твой. Я сейчас же принесу его тебе».

Миссис Пенмарк вспомнила тот разговор с болезненной ясностью; теперь ей также пришло на ум, что ни ее, ни Кеннета на похороны не позвали, хотя другие соседи туда ходили. А позднее, когда она встретила дочь погибшей в лифте и заговорила с ней, Эдна, всегда такая милая и приветливая, отвернулась и притворилась, будто не слышит… Какое-то время Рода каждый вечер, ложась в постель, надевала кулон с шариком на шею. Она откидывалась на подушку, поджав губы и сощурив глаза, точь-в-точь как покойная старушка, и всматривалась в переливающиеся опалы, как если бы присвоила себе не только кулон пожилой леди, но и ее личность.

Повинуясь внезапному порыву, Кристин быстро направилась в комнату дочери. Опаловый шарик висел на столбике Родиной кровати, точно оберег. Молодая женщина на миг взяла украшение в руку, но тотчас выпустила его, словно от шарика исходило зло и он жег пальцы.

По возвращении Роды из парка, не успела девочка положить книгу, Кристин резко осведомилась:

– То, что ты рассказала сестрам Ферн о Клоде Дейгле, правда?

– Да, мама. Чистая правда. Ты ведь знаешь, я больше не вру, после того как ты мне запретила.

Немного помолчав, мать продолжала:

– Ты имеешь какое-либо отношение – хоть какое-нибудь, пусть даже самое отдаленное, – к смерти Клода?

Рода уставилась на нее с удивленным выражением лица, а потом осторожно спросила:

– Почему ты спрашиваешь, мама?

– Я желаю, чтобы ты сказала мне правду, какой бы она ни была. Мы как-нибудь всё уладим, но сначала я должна точно знать, что произошло. – Кристин положила руку на плечо дочери и порывисто воскликнула: – Посмотри мне в глаза и расскажи, как было дело. Мне нужна абсолютная правда.