Уильям Марч – Дурная кровь (страница 16)

Девочка устремила на мать ясный, открытый взгляд и сказала:

– Нет, мама, я не имею отношения к смерти Клода.

– Ты не вернешься в школу сестер Ферн в следующем году, – сообщила миссис Пенмарк спустя минуту. – Они больше не хотят, чтобы ты там училась.

На лице Роды появилось настороженное выражение. Она подождала, но, поскольку мать не стала развивать тему, медленно пошла прочь, уронив на ходу:

– Ладно. Хорошо.

Рода сразу же направилась к себе в комнату, села за стол и принялась собирать пазл. Чуть позже Кристин достала пишущую машинку и стала сочинять письмо мужу, гораздо более длинное, чем обычно. Письмо было датировано 16 июня 1952 года и начиналось словами: «Мой дорогой, любимый!..» Женщина лихорадочно печатала, будто лишь таким образом могла избавиться от того, что ее беспокоило. Она подробно поведала о медали за чистописание, которая так и не досталась Роде, рассказала о смерти маленького Дейгла, сообщила о нежелании сестер Ферн брать дочь в школу на следующий год, упомянула о смерти пожилой соседки в Балтиморе.

Кристин писала:

Не знаю, почему все это так пугает меня. Я всегда считалась женщиной спокойной. Это одна из тех черт, которые, по твоим словам, восхитили тебя во мне, когда мы впервые встретились у твоей тети, где остальные пытались перекричать друг друга. Ты помнишь? А помнишь, что говорил мне на следующий вечер, когда мы вместе пошли на танцы? Я помню, любимый! Помню каждое слово! Помню миг, когда впервые поняла, что люблю тебя и буду любить вечно. Не смейся над моей глупостью, но это случилось, когда ты, забирая сдачу, искоса взглянул на меня и улыбнулся. Счастливейший был вечер! Но сейчас у меня такое чувство, будто я неожиданно угодила в ужасную ловушку, из которой мне не выбраться. Кажется, будто мне предстоит столкнуться с чем-то страшным и я не сумею справиться. Обнаружилось слишком много обстоятельств – и обстоятельств непостижимых, которые я не могу не только объяснить тебе, но даже связно и внятно сформулировать для самой себя.

Прошу, не делай поспешных выводов, основываясь лишь на том, что я поведала тебе в этом длинном письме, поскольку вышеуказанные обстоятельства, как ты понимаешь, допускают разные интерпретации. Но я так и вижу тело старой миссис Пост, которая упала с лестницы, когда Рода гостила у нее; так и вижу – или, во всяком случае, представляю – синяки на лбу и руках маленького Клода Дейгла. Не знаю. Говорю тебе, я просто не знаю, что думать.

Вот бы ты сейчас был здесь! Ты обнял бы меня и посмеялся над моей глупостью; залился бы своим чудесным ласковым смехом, потерся щекой о мою щеку и сказал, чтобы я не волновалась. А впрочем, обладай я даже волшебной силой, способной вернуть тебя домой, я не воспользовалась бы ею. Клянусь тебе, я не воспользовалась бы ею, дорогой.

Любимый! Любимый! Меня снедает тревога. Что мне делать? Напиши и дай совет, как сейчас поступить. Напиши немедленно, потому что мне очень тяжело.

Задолго до того, как Кристин закончила письмо, она уже понимала, что не отправит его, ибо ей было известно, насколько на данном этапе карьеры важна для мужа эта командировка. Молодая женщина понимала, что успех или неудача станут поворотным пунктом на служебном пути Кеннета, и, разумеется, на ее пути тоже, ведь их жизни навеки связаны. Нет! Кеннет должен спокойно и беспрепятственно работать, а ей следует справиться самой. Проблема с Родой, собственно, является проблемой Кристин, и необходимо разрешить ее своими силами. Так или иначе придется это преодолеть. Миссис Пенмарк надписала на конверте адрес, запечатала письмо и убрала в ящик стола, который всегда держала запертым, положив рядом с пистолетом, хранившимся там же. После этого ей стало намного лучше. Возможно, она слишком зацикливается на зыбких домыслах. Возможно…

Глава 5

В конце недели позвонила миссис Бридлав:

– Мне ужасно стыдно, что я так надолго забыла про Родин кулон, но сегодня утром мне понадобилось в город – вот подходящий случай, чтобы отдать его ювелиру. Если вы попросите кулон у малышки, я заберу его, когда буду выходить из дома.

Миссис Пенмарк сообщила, что дочка сейчас играет в большой виноградной беседке Кункелей, и выразила уверенность, что найдет кулон и без ее помощи. Рода хранит свои маленькие сокровища в жестяной коробке из-под швейцарского шоколада в верхнем ящике комода, и кулон тоже должен быть там.

Кулон действительно оказался в шкатулке, как и предполагала Кристин, но, возвращая коробочку на место, она нащупала под клеенкой, которой было застлано дно ящика комода, какой-то плоский и круглый металлический предмет. Молодая женщина обвела его указательным пальцем, гадая, что это такое, а потом, в порыве внезапного прозрения, приподняла клеенку и обнаружила под ней пропавшую медаль за чистописание.

В первое мгновение находка не произвела на миссис Пенмарк особого впечатления: разум отказывался признавать последствия открытия, которое поначалу показалось ей ничтожным, не имеющим смысла пустяком, попавшимся в какой-то книге. Затем, когда до нее дошло роковое значение обнаружения медали именно здесь, она вернула найденный предмет на прежнее место, под клеенку, прижала ладони к щекам и застыла в смятении. «Родин рассказ о медали – сплошная ложь, – думала она. – От слова до слова. Медаль все это время была у нее».

Кристин пересекла комнату и встала у окна, прислушиваясь к громким голосам маленьких Кункелей и своей дочери, доносившимся с противоположной стороны улицы. Ею владели обида и грусть, ощущение, что с ней обошлись самым несправедливым образом, незаслуженно наказав за то, в чем она не повинна…

А главное, что не так с Родой? Почему она не может вести себя как другие девочки ее возраста? Где корни странной мизантропии дочери? Миссис Пенмарк углубилась в прошлое, вспоминая жизнь девочки с самого первого дня, пытаясь уяснить, какие ошибки были допущены в воспитании и отношении к ребенку, ибо теперь не сомневалась, что совершила много ошибок. В нынешний момент самоуничижения Кристин страстно хотела вменить себе в вину любую оплошность, любое, даже самое мелкое и неумышленное недоразумение, но так и не нашла ничего, что представляло бы подлинную важность.

Она все еще стояла у окна, не понимая, что теперь делать, и нервно сжимая и разжимая кулаки в приступе тревоги и нерешительности, когда в дверь позвонила Моника. Молодая женщина сразу же открыла соседке и отдала ей кулон. Миссис Бридлав пребывала в самом благодушном расположении духа. Она принялась болталась о кулоне и связанных с ним воспоминаниях, словно, как встарь, лежала на кушетке у доктора Кеттлбаума и выкладывала ему приходящие в голову ассоциации.

Кристин улыбалась, слушала и кивала, но разум ее почти не воспринимал слов соседки. Она думала: «Роде с самого начала были обеспечены любовь и защита. Она не была заброшена, но ее и не баловали. С ней никогда не обращались несправедливо. Мы с Кеннетом неизменно стремились к тому, чтобы дочь чувствовала себя любимой и нужной. Ее душа, как и ее характер для меня непостижимы. Совершенно непостижимы».

– Моей монограммы на кулоне никогда не было, – говорила миссис Бридлав, – но я думаю, что надо выгравировать на обратной стороне сердечка монограмму Роды, если не возражаете.

Рассеянно кивнув и произнеся вслух: «Да-да, конечно», Кристин повернулась к Монике вполоборота, прислонилась лбом к дверному полотну и продолжала размышлять: «В чем бы ни заключалась проблема, я уверена, что окружающая обстановка вряд ли имеет к этому отношение. Должно быть, причина намного глубже. – Она вздохнула, подняла голову и еще раз посмотрела на миссис Бридлав. – Тут кроется что-то мрачное. Мрачное и необъяснимое».

– А у Роды есть второе имя? – оживленно осведомилась Моника. – Странно, но мне никогда не приходило в голову спросить об этом.

Вернувшись к реальности, Кристин сообщила, что полное имя девочки – Рода Хау Пенмарк. Ее назвали в честь матери Кеннета, чопорной, непробиваемо респектабельной особы. Старшая миссис Пенмарк категорически возражала против женитьбы сына на девушке из семейства Браво. Она считала их кланом неприкаянных, так и не пустивших корни скитальцев по миру, богемных диссидентов. Во всяком случае, глава семьи Ричард Браво наверняка был таков, если судить по его писанине, а значит, правомерно предполагать, что и остальные того же поля ягоды: подобная публика вечно оспаривает непреложный, устоявшийся порядок вещей, который люди более солидные почитают и сохраняют из поколения в поколение. Миссис Пенмарк предрекала сыну самые тяжкие последствия, если он будет упорствовать в «своем нелепом сумасбродстве». Почтенная дама требовала запомнить на будущее, что она, по крайней мере, предвидела беду и выполнила свой долг: заранее предупредила сына, каким бы мучительным ни было для нее это предупреждение, как бы глубоко ни ранило материнское сердце вынужденное неодобрение. Роду назвали в честь ревнивой старухи, чтобы потешить тщеславие последней и попытаться завоевать ее снисхождение и благоволение, хотя попытка эта так и не увенчалась полным успехом.

Моника забрала кулон, положила его в сумочку и сказала:

– Ох уж этот новоанглийский типаж. Он мне отлично известен, голубушка.