Уильям Марч – Дурная кровь (страница 17)

Когда она ушла, Кристин села у окна, выходившего в парк, и принялась рассеянно водить указательным пальцем по подлокотнику кресла. Она размышляла о дочери и задавалась вопросом, что теперь следует предпринять. Затем у нее внезапно забрезжило ощущение чего-то до оскомины знакомого, словно она уже сталкивалась с подобными обстоятельствами, но, как и на сей раз, ни к чему не пришла. И опять Кристин почувствовала жалость к себе. Муж никогда не говорил об этом, но миссис Пенмарк знала, что истинными причинами, заставившими его добиться перевода на нынешнюю, в определенном смысле более низкую должность, где он оказался среди совершенно незнакомых людей, были смерть соседской старушки в Балтиморе и последующее исключение дочери за воровство из «прогрессивной» школы… Однако, когда Кристин вдоволь натешилась жалостью к себе, исчерпав возможности неутешительного сравнения с более счастливыми женщинами, у которых были ничем не примечательные, предсказуемые дети, к ней вернулось обычное чувство меры, а вместе с ним – надежда и нечто похожее на привычное благодушие.

Она больше не будет спешить с бездоказательными выводами. Возможно, дочка в состоянии правдиво и логично объяснить, откуда у нее медаль за чистописание. Возможно, Рода просто побоялась признаться, что медаль у нее, когда сестры Ферн навалились на бедняжку всем скопом и устроили ей форменный допрос. По крайней мере, в данном случае Рода не солгала, разве что косвенно, ведь, насколько теперь понятно, никто не догадался напрямую спросить девочку, не она ли взяла медаль и не знает ли, где находится злосчастная награда.

Миссис Пенмарк ополоснула лицо холодной водой, подкрасила губы и посидела минут десять, чтобы собраться с мыслями, после чего вышла из дома, пересекла улицу, заглянула на задний двор Кункелей и поманила Роду за собой. По возвращении в квартиру Кристин молча достала медаль из тайника и положила на стол. Родины глаза испуганно распахнулись, затем забегали по сторонам, и наконец девочка благоразумно зажмурилась.

– Как награда за чистописание оказалась в ящике твоего комода? – спросила Кристин. – Скажи мне правду, Рода.

Девочка ответила не сразу: она сняла с ноги одну туфельку, медленно осмотрела ее и опять надела, а затем, слегка улыбнувшись, игриво отпрыгнула от матери – окружающие всегда находили эту кокетливую ужимку очаровательной – и защебетала, чтобы выиграть время:

– Когда мы переедем в наш новый дом, пусть у нас тоже будет беседка, увитая виноградом! Можно? Мамочка, можно?

– Ответь на мой вопрос, Рода! Но помни, что я не столь малосведуща в отношении того, что случилось на пикнике, как тебе кажется. Мисс Октавия Ферн мне много чего рассказала, когда я приходила к ней. Так что, прошу тебя, на этот раз не надо уверток и обмана.

Однако девочка хранила молчание, рассчитывая, что мать продолжит разглагольствовать и невольно подскажет требуемый ответ. Кристин же, словно догадываясь о намерении дочери и питая неприязнь к ее сознательным, хоть и неуклюжим попыткам выкрутиться, лишь повторила вопрос:

– Как медаль Клода Дейгла попала в ящик твоего комода? Бесспорно, она не сама собой тут очутилась. Я жду ответа, Рода.

Молодая женщина встала со стула и, внезапно ощутив закипающий гнев, прошлась по комнате. Ее так и подмывало хорошенько отшлепать ребенка. Роду никогда в жизни не били – возможно, в этом и кроется причина нынешних проблем. Девчонке надо всыпать по первое число, без промедления преподать ей урок доброты и уважения к другим людям. Впрочем, гнев Кристин быстро угас, и она поняла, что никогда не сумеет заставить себя поднять руку на дочь, каков бы ни был проступок. Пожалуй, Рода тоже не сомневалась в собственной неуязвимости. Возможно, именно в этом и заключалась сила ее непробиваемого вежливого упрямства.

– Я не знаю, как медаль попала сюда, мама. – Рода невинно распахнула глаза. – Откуда мне знать, как она здесь очутилась?

– Ты знаешь, отлично знаешь! – Кристин снова села и уже более спокойным тоном продолжала: – Во-первых, ответь, выходила ли ты вообще – когда бы то ни было – на причал во время пикника.

– Да, мама, – нерешительно ответила девочка. – Один раз выходила.

– Это было до или после того, как ты приставала к Клоду?

– Я не приставала к Клоду, мама. С чего ты взяла?

– Когда ты выходила на причал, Рода?

– В самом начале. Как только мы приехали в поместье.

– Ты ведь знала, что на причал ходить запрещено, не так ли? Зачем же ты туда отправилась?

– Один из старших мальчиков сказал, будто на сваях за причалом растут маленькие ракушки. Я не поверила, что ракушки могут жить на бревнах, и захотела убедиться.

Кристин кивнула.

– По меньшей мере ты призналась, что была на причале, и я этому рада. Мисс Ферн сообщила мне, что один из сторожей заметил, как ты уходишь с причала. Однако, по его словам, это случилось гораздо позже, чем ты утверждаешь. По его словам, он видел тебя незадолго до обеда.

– Но сторож ошибся. Я и мисс Ферн это объяснила. Все было так, как я сказала. – И, почувствовав, что первый раунд остался за ней, девочка добавила: – Этот человек накричал на меня и велел убираться оттуда. Я послушалась, вернулась на лужайку и уже там увидела Клода. Но я к нему не приставала, просто болтала с ним.

– Что ты сказала Клоду?

– Сказала, что, хоть медаль и досталась не мне, я рада, что ее выиграл он. А Клод сказал, что я обязательно получу награду в следующем году, ведь ее никогда не вручают дважды одному и тому же ученику.

Кристин устало покачала головой.

– Перестань! Пожалуйста, Рода! Это не игра. Я хочу знать правду.

– Но я говорю чистую правду, мама! – воскликнула Рода. – От первого до последнего словечка.

Какое-то время мать хранила молчание, после чего продолжила:

– Мисс Ферн сообщила мне, что одна из старшеклассниц стала свидетельницей того, как ты пыталась сорвать медаль с рубашки Клода. Было такое?

– Эту большую девочку зовут Мэри Бет Масгроув. Она всем твердит, будто видела меня. Даже Лерой Джессап слыхал, что она меня видела. – Рода ненадолго смолкла, а затем продолжала, широко распахнув ясные глазки, точно не представляла иного выхода, кроме полной откровенности: – Мы с Клодом играли в игру, которую сами придумали. Он сказал, что, если я догоню его и дотронусь до медали рукой, как в пятнашках, он даст мне ее поносить на целый час. С чего Мэри Бет взяла, будто я забрала у него медаль? Я этого не делала!

– Мэри Бет и не говорила, что ты взяла медаль. По ее словам, ты вцепилась в нее и попыталась отнять. А когда старшеклассница тебя окликнула, Клод убежал на пляж. Медаль тогда уже была у тебя?

– Нет, мама. Еще нет.

В ходе расспросов уверенности у Роды прибавилось, и, окончательно убедившись, что матери едва ли что-то известно наверняка, девочка подошла к ней, обняла за шею и поцеловала в щеку с таким пылом, что совершенно обезоружила Кристин.

Наконец миссис Пенмарк подала голос:

– Как медаль попала к тебе, Рода?

– О, она оказалась у меня позднее.

– Я хочу знать, как ты завладела медалью, Рода.

– Клод нарушил обещание, – пояснила девочка, – и я пошла за ним на пляж. Потом он остановился и сказал, что я смогу носить медаль весь день, если дам ему пятьдесят центов, которые ты вручила мне на карманные расходы.

– Это правда, детка? Действительно правда?

Легкая победа придала голосу дочери едва заметное презрение:

– Да, мама. Именно так все и было. Я дала ему пятьдесят центов, и он разрешил мне поносить медаль.

– Но если ты заплатила Клоду за ношение медали, то почему не сказала об этом мисс Ферн, когда она тебя расспрашивала? Почему ты до сих пор молчала?

Рода захныкала и стала с притворным беспокойством озираться по сторонам.

– Мисс Ферн меня совсем не любит. Не любит, мама! Терпеть не может! Я боялась, что она дурно подумает обо мне, увидев у меня медаль. – Девочка бросилась к Кристин с объятиями и положила голову ей на плечо, продолжая искоса поглядывать на нее, словно в ожидании подсказки.

– Ты знала, как сильно миссис Дейгл хочет вернуть медаль, не так ли? Ты знала, что она заплатила сторожам, чтобы те залезли в воду и поискали ее; мы это уже обсуждали. Ты знала, что мать Клода даже отложила похороны, надеясь, что медаль успеют найти и мальчика можно будет похоронить вместе с ней. Ты знала все это, не правда ли, Рода?

– Да, мама. Кажется, знала.

– Так почему же ты не отдала медаль миссис Дейгл? Если боялась сама ее возвращать, попросила бы меня.

Рода ничего не ответила; она лишь убаюкивающе мурлыкала и нежно гладила мать по шее. Кристин подождала, закрыла глаза и продолжала:

– Миссис Дейгл раздавлена горем. Смерть Клода почти убила ее. Думаю, она едва ли полностью оправится. – Женщина высвободилась из объятий дочери и, отстранившись, спросила: – Ты понимаешь, о чем я говорю? Хоть немного понимаешь, Рода?

– Кажется, да, мама. Пожалуй, понимаю.

Но Кристин вздохнула и подумала: «Ничего она не понимает. И не имеет ни малейшего представления, о чем речь».

Рода покачала головой и упрямо проговорила:

– Какое глупое желание – хоронить медаль вместе с Клодом. Он ведь умер, верно? И даже не узнает, прицепили медаль к его пиджаку или нет. – Тут девочка ощутила внезапное недовольство матери, причин которого не постигала, и, словно желая вернуть утраченные позиции, осыпала щеку Кристин быстрыми жадными поцелуями. – О, у меня лучшая мамочка на свете! Я всем, кого знаю, говорю, что у меня самая лучшая на свете мамочка!