Уильям Марч – Дурная кровь (страница 11)

– Любой, кто знал нашего сына, желанный гость в этом доме. – И, распахивая перед гостьей дверь, добавил: – Вы первая, кто к нам наведался. Мы не из тех, кто проводит время в сплошных развлечениях, и друзей у нас не так уж много.

Гостиная являла собой удручающее зрелище безвкусной роскоши: повсюду бисер и бантики. Тут все не так, как надо, подумала Кристин: мебель, сочетания цветов, картины на стенах. Даже большой восточный ковер почему-то вызывал раздражение. Мистер Дейгл извинился:

– Вы уж простите нас за неприглядную обстановку. Мы только что вернулись из похоронного бюро, куда увезли сына. Здесь небольшой беспорядок, а миссис Дейгл сейчас не до уборки. – Затем он попросил: – Зайдите к моей супруге и поговорите с ней. Возможно, вам удастся подобрать нужные слова… и вы сумеете… – Мистер Дейгл постучал в дверь жениной спальни, заглянул внутрь и прошептал: – Гортензия! К нам посетительница. Она знала Клода. Ее дочка училась с ним в одном классе и тоже была на пикнике.

Хозяин дома молча удалился. Миссис Дейгл, лежавшая на диване, села. Волосы у нее были растрепаны, глаза покраснели и опухли, а разум явно еще не отошел после успокоительного, которое ей дали.

– Неправда, что Клод, по утверждению некоторых, был робким тихоней, – с ходу заявила она. Я вовсе не называю его напористым и боевитым, потому что это тоже неправда. Просто у него была чувствительная, поистине артистичная натура. Я бы хотела показать вам несколько его рисунков с изображением цветов, поразительно красивых, но сейчас мне невыносимо больно на них смотреть… – Женщина внезапно оборвала себя на полуслове и уткнулась лицом в подушку.

Кристин села рядом и сочувственно сжала пухлую, унизанную кольцами руку миссис Дейгл.

– Мы были так близки с сыном, – пробормотала несчастная мать. – Он называл меня своей любовью, обвивал маленькими ручонками за шею и поверял мне все свои мысли. – Миссис Дейгл ненадолго смолкла, не в силах продолжать, а затем опять заговорила: – Не понимаю, почему не нашли медаль. Я уверена, что те люди просто недостаточно усердно искали. Это единственная награда, которой Клод удостоился за всю свою жизнь, и он очень ценил ее. – С этими словами женщина безудержно разрыдалась, точно утрата медали оказалась для нее страшнее гибели сына. Лицо у нее покраснело и распухло, волосы бессильно упали на глаза. Снова обретя способность говорить, миссис Дейгл добавила: – Кто-то предположил, что медаль отцепилась от рубашки и утонула в песке, но я сказала мужу, что сомневаюсь в этом. По-моему, медаль не могла просто так взять и потеряться. Я сама прикрепила ее к рубашке Клода, и застежка была крепкая и надежная.

Миссис Дейгл обтерла лицо влажным полотенцем, и в наступившей тишине Кристин мягко произнесла:

– Я понимаю. Прекрасно понимаю.

– Те люди просто недостаточно усердно искали, – повторила миссис Дейгл. – Они сказали нам, что прочесали всё вокруг, но я попросила их вернуться и посмотреть еще раз. У нас с сыном существовала удивительная связь. Мы были очень близки. Клод говорил, что я его единственная любовь и что он женится на мне, когда вырастет. Он всегда меня слушался, даже шагу не ступил бы, не обсудив его со мной и не получив мое одобрение. Он бы хотел, чтобы его похоронили с медалью. Я точно знаю, пусть Клод об этом и не говорил. Я хочу угодить ему всеми возможными способами. Прошу вас, не могли бы вы сказать тем людям, чтобы они еще раз поискали медаль?

Глава 4

Когда Кристин вернулась домой, дочь, уютно устроившись в большом кресле, готовилась к завтрашнему уроку в воскресной школе и читала вслух заданный текст. По воскресеньям она вместе с маленькими сестрами Труби, жившими через дорогу, ходила в пресвитерианскую церковь на Лоуэлл-стрит. Рода училась усердно и неукоснительно посещала занятия. Ее учительница, мисс Белль Блэкуэлл, была убеждена, что посещаемость, равно как и прилежание, следует поощрять с помощью небольших наград. Всякий раз, когда конкретная ученица входила в класс воскресной школы не позже второго звонка и безошибочно отвечала урок, напечатанный на обратной стороне иллюстрированной открытки, выданной ей в классе в прошлое воскресенье, она передавала открытку учительнице, и та наклеивала на лицевую сторону бабочку из золотой фольги в подтверждение благочестия и старательности. Скопив двенадцать таких открыток с золотыми бабочками, счастливица могла обменять их у мисс Блэкуэлл на «приятную и душеполезную награду».

Урок, проводившийся в нынешнее воскресенье, был посвящен одной из самых кровавых заповедей Ветхого Завета. Основное внимание уделялось проклятию и жесточайшему истреблению тех, кто не мог или не желал слепо подчиняться иудейским заветам той поры. И когда Кристин тихо сидела рядом с дочерью под лампой, все еще размышляя о страданиях Дейглов, Рода передала матери открытку, по которой должна была отвечать урок завтра утром, и попросила проэкзаменовать ее. Кристин медленно прочла текст, покачала головой и подумала: «Неужели везде и всюду одна лишь жестокость? Неужели на белом свете нет места миру и покою?» Она спросила себя, стоит ли преподавать ее дочери подобные вещи, однако, печально вздохнув, все же решила, что разбирается в религиозных вопросах хуже посвященных, и приступила к требуемой проверке. Урок Рода усвоила хорошо. Улыбнувшись своей заученной чарующей улыбкой, она торжествующе кивнула, подошла к шкатулке и вытащила оттуда одиннадцать открыток с наклейками-бабочками, которые уже заработала.

– Я уверена, что завтра получу награду, – заявила девочка. – Просто уверена.

– Как думаешь, какую? Что-нибудь симпатичное?

– Наверное, книгу, – ответила Рода. – Мисс Белль почти всегда дарит развивающие книги.

На лице девочки уже читалось алчное предвкушение подарка, и, собрав открытки в стопку, она вернула их на прежнее место, после чего убрала шкатулку в ящик комода.

Прочитав вечернюю газету, миссис Пенмарк легла рано; однако заснуть никак не удавалось, потому что перед глазами все время стояло заплаканное, искаженное страданием лицо Гортензии Дейгл. В конце концов Кристин все-таки задремала, и ей приснился какой-то страшный сон, хотя вспомнить его поутру она не смогла. В воскресенье молодая женщина встала раньше обычного и под громкий, ликующий перезвон церковных колоколов приготовила завтрак для себя и дочери.

Когда Рода вернулась из церкви, под мышкой у нее была зажата награда: томик «Элси Динсмор»[3]. Сразу же отправившись в парк, девочка раскрыла книжку и с жадностью погрузилась в чтение, словно надеясь почерпнуть там знания о тех загадочных качествах, которые замечала в окружающих и которые отчего-то отсутствовали у нее самой, хотя она усердно старалась их имитировать. Впрочем, скоро книжка ей наскучила, и, вернувшись в квартиру, Рода села за пианино разучивать гаммы. Ее учитель говорил, что музыкальных способностей в прямом смысле слова у нее почти нет, зато есть терпение и настойчивость. Когда-нибудь Рода научится неплохо играть – пожалуй, даже точнее, чем дети, обладающие талантом.

В полдень старая миссис Форсайт, жившая напротив, принесла лоток с только что испеченными лимонными меренгами. Она знала, что у молодых женщин в отсутствие главы семейства нередко нет настроения готовить для себя и ребенка, особенно для маленькой дочки, лакомства, без которых вполне можно обойтись, и решила, что меренги на ланч придутся Кристин и Роде по вкусу, ибо на сей раз они получились отменными. К тому же сегодня чудесный денек, и, если миссис Пенмарк собирается куда-нибудь пойти, миссис Форсайт с радостью присмотрит за Родой. Это не составит ни малейшего труда, ведь вечером к ней приедут внуки, и еще один ребенок вряд ли будет в тягость.

Миссис Пенмарк, ненадолго отвлекшись от гнетущих мыслей, порывисто подалась вперед и поцеловала пожилую женщину в лоб. А довольная миссис Форсайт, вернувшись к себе, сказала мужу:

– Кристин – очень милая и воспитанная женщина. Прекрасная соседка.

Похороны маленького Клода Дейгла состоялись в понедельник, и отчет о церемонии появился в вечерней газете. Могила была «усыпана венками», а самый внушительный венок поступил от детей из начальной школы Ферн, которую посещал Клод; каждый из маленьких одноклассников усопшего сдал деньги на приобретение прекрасной композиции из гардений, которую первой возложили на гроб, а затем и на могильный холм.

Миссис Пенмарк свернула газету и отнесла ее на столик в прихожей. Ей показалось странным, что Роде не предложили сброситься на венок. Она гадала, не позабыли ли о ее дочери намеренно, но потом одернула себя: «Я придаю слишком большее значение мелочам. Никакого умысла тут нет». Быть может, одна из мисс Ферн звонила, когда Кристин не было дома, хотя это представлялось маловероятным; или имя Роды случайно пропустили в списке. Мало ли что…

Молодая женщина решила не обращать внимания на пренебрежительное отношение к ее дочери, хотя предполагаемое высокомерие ее задело. Отвернувшись от газеты, она сказала себе, что не станет обсуждать это даже с Моникой и Эмори. Под вечер она решила пройтись по магазинам и, взяв с собой Роду, поехала в город. Для себя Кристин выбрала бледно-голубое вечернее платье, а также купила материю для Родиных школьных платьев на осень. Но и после возвращения домой, когда дочь ушла кататься на роликовых коньках по парковым тропинкам и зацементированной дорожке, огибающей пруд с кувшинками, неприятный эпизод со сбором средств по-прежнему не выходил у миссис Пенмарк из головы. Подчинившись внезапному порыву, она набрала номер школы Ферн. Ответила мисс Октавия, и Кристин сказала: